Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

уплотняется – и наконец движение невозможно.

Мы остановились потому, что в искусстве искали для себя отдельных кварталов с собственными законами.

Я хотел жить у себя дома в искусстве, с самим собой, с вещами и с веселыми уродами.

Искусство хитрило со мной, оно подсовывало мне факты, анализируя которые, мы получали стройную систему.

Так, у Герцена один губернатор временно замещал и место председателя палаты, своего врага.

Он продолжал писать председателю палаты ядовитые письма и сам на них отвечал.

Мир ограничивался.

Охлопков прежде мечтал о сценарии, в котором бы кто-нибудь ездил на жирафе. Жирафа – это трюк на один раз.

Так как все равно, что снимать, и все равно, что ставить, то легче всего двигаться по чужому, прежде созданному произведению. Старый сюжет тут играет роль честертоновской конторы по доставлению случайностей скучающим состоятельным гражданам Англии.

Старый материал пьесы начинает переделываться, возвращается к черновикам.

Тридцать тысяч курьеров, которые отыскивали Хлестакова, заменяются каким-нибудь другим числом, взятым из черновика.

Все диалоги превращаются в монологи, появляются неговорящие герои, разрушается форма произведения и смысл его.

Ему удался в поэзии показ слитного сознания, он видел мир, а не удивлялся миру и не удивлял его.

VI

Мы знали старую культуру. Но мы не были ее наследниками, мы ее пародировали, чтобы ее увидать.

Дело не в том, чтобы вырезывать из картин отдельные кадры. Дело в том, чтобы увидеть новый мир.

«Чапаев» – вещь связная и нетрадиционная, – вещь новая. В ней бывший партизан решает вопрос, кем должен быть командир, каким должен быть командир.

У «Чапаева» есть биография, есть прошлое. Я вижу, почему у него друг ветеринар, почему он сам знает военное дело.

Этот человек в движении.

Нужно не жертвовать умением, нужно перестраивать свое умение, увидать сегодняшний день, изображать его не подстановками.

Какой-то царь попросил, чтобы ему объяснили геометрию поскорее.

Ученый ему ответил, что в науке нет царского пути.

Нет льготного пути, входа по контрамаркам в новый мир для старых писателей.

Жертвы нет. Маяковский ошибался, думая иногда, что нужно отказываться от имени, от личности.

Сейчас вся работа подписная.

Один из стахановцев говорил, что, для того чтобы понять, как нужно рубить уголь, нужно раскладывать слой так, как будто ты сам его складывал.

Сегодняшнее отношение к миру именно связное. Художественный метод расширился, вошел в быт.

Прошло то время, когда мы думали, что в искусстве можно работать искусством, делать золото из золота.

Мы начали борьбою со старым эстетическим искусством и попались на том, что создали другую эстетику, эстетику некрасивого, эксцентрического, но не реального.

Борьба с формализмом – это борьба за ощутимый мир, за метод как метод, а не метод как содержание искусства.

Эстетизм запирает человека, и он летает, как муха внутри пустого графина.

Путь к новому простому искусству – путь наверх. Простое – сложно. Федотов говорил: «Будет просто, когда сделаешь раз со сто».

Нужно начинать заново.

Нужно изменять голос.

У Горького была статья.

Наступала на немцев французская рота, шла большая стрельба.

Спасаясь от смерти, люди легли.

Живые лежали среди мертвых.

Тогда начальник с французской верой в слово сказал:

– Мертвые, встаньте, родина приказывает!

Это та широта фразы, которую ценили даже во второстепенной французской литературе Горький и Менделеев.

Нам нужно освобождаться от формализма, от бытовой, сегодня уже не правдивой, фразы, привыкать к языку героизма.

Нужно помнить о народной гордости великороссов, нужно не бояться показа удачи.

В быту фраза становится полноценнее, договореннее.

Гоголевская фраза, фраза гоголевского героя доведена до судорожных попыток схватить воздух перед попыткой говорить.

Тут Зощенко спросил меня:

– Что же делать? Как изменилась фраза синтаксически?

Я ответил ему:

– Она договорилась, она литературнее прежней.

Я думаю, что когда Зощенко в своей «Голубой книге» расширяет горизонт до охвата мира, то ему не хватает второй гоголевской стихии, гоголевской тройки, гоголевского высокого разговора.

Гоголь понимал страну, понимал ее по-своему планово, понимал в огромном историческом развороте трагедию русского отставания. Гоголь верил в свой народ, и поэтому так велики его требования.

Толстой говорил, что нельзя красное сделать без зеленого.

Комичное существует рядом с трагическим, в противопоставление ему.

Зощенко – реалист, ему нужен гоголевский широкий голос.

Эти зощенковские люди – современники, они изменяются, у них есть своя тройка удачи.

Мы преодолели вековое отставание, и сейчас нельзя написать реалистическую книгу без широкого размаха.

В наших лентах слишком много иронии и очень мало счастья.

Лев Толстой прожил не одну, а три жизни художника.

Разве будущее не перед нами?

Надо рождаться вновь.

Дело не в жертве.

Не нужно бояться.

Начинаешь писать часто неохотно, с середины приходит вдохновение; когда приносят корректуру – думаешь, что хуже тебя никто не писал.

В листах книга поправляется, и через несколько лет тебе напоминают твою старую книгу с укором. Мы сейчас сидим над черновой корректурой своей жизни.

Но, когда написали в «Правде» статью о формализме, я там не нашел себя в том месте, где я должен был бы быть, чтобы обидеться.

Я вижу через гору времени, через горы наших сегодняшних неудач, через боль подагры от солей старого искусства – вижу новое время.

Не нужно жертвы!

Нужно ощущение жизни и человека, который вместо старого труда, похожего на разрубленный труп, целостно воспринимает творческие процессы, трудится творчески, гордится своим трудом, подписывает его.

Лев Толстой рассказывал о том, как он не понял движения человека, что-то делавшего с камнями.

Он подошел ближе. Оказалось, что человек точит о камень нож. Человеку нужен был не камень, а острота ножа.

Нам, в нашем искусстве, нужно не ощущение метода, не установка на выражение, не подчеркивание усилия по преодолению материала, а связное ощущение.

Когда растапливают сплав или прибавляют в один металл другой, то все время происходит изменение электропроводности сплава.

Но бывает момент скачка в этой кривой.

Это происходит тогда, когда уже не медь, например, растворяется в олове, а при прибавке меди олово начинает быть подчиненным меди.

Мы переживаем сейчас внутреннее качественное изменение.

Этот перелом, который мы ощущаем, законен.

Эпилог

По окончании работы нужно еще раз проверить инструменты.

Сделаем поправку на наблюдателя.

Я видел за этот год очень много, но кто я такой и почему у меня в разговор о Радищеве входит статья о канале Волга – Москва?

Может быть, редактор возьмет мою рукопись и скажет: «Пускай про Толстого пишут одни, пускай эти литературоведы пишут лучше всего по эпохам».

«Ну ладно, пускай он пишет и про Радищева, но зачем ему нужен канал Волга – Москва?»

«Разбрасывается».

«А если не разбрасывается, то пускай пишет роман. В роман все можно ввести – путешествие, литературу, чужую молодость, свой возраст».

Видите ли, писатели все разные, и каждый, кто имеет право писать, пишет так, как дышит, так, как думает.

Я не знаю, в какой отдел литературы меня введут.

Знаете, не я один. Был человек, о котором я писал. Имя его – Михаил Чулков. Служил он придворным лакеем, может быть, был парикмахером, писал драмы, создал 24-томную историю русской коммерции.

Еще в молодых летах писал Чулков.

Писал он письмо к самому себе в журнале «И то и сьо».

О великий человек, Сочинитель и Того и Сего! Где мне тебя поставить и куда тебя спрятать? Спрятал бы я тебя на Парнасе, но ты высокомерен, презришь свою Музу и не следуя правилам, нагородишь из мрамора харчевен.

О великий человек, Сочинитель Того и Сего! Где мне тебя поставить,