Читать книгу - "Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул"

Маллаби рассказывает в своей книге историю о том, как Джон Дорр из Kleiner Perkins переубедил настроенного скептически Эрика Шмидта занять пост генерального директора Google в 2001 году. Стартапу на тот момент было меньше трех лет. Шмидт уже был генеральным директором Intuit – публичной компании. Google был рискованной ставкой[109]. Что, если бы он не добился успеха? Дорр заверил Шмидта, что, если дела не пойдут, он всегда сможет найти для него место в другой из своих компаний, что и убедило Шмидта сделать этот решительный шаг. А все остальное уже стало историей.

Венчурная индустрия заслуживает признания за многие достижения, которые обычно приписываются правительству. Например, интернет. Общепринятая версия гласит, что интернет создало DARPA. Это не так, утверждает Маллаби. Интернет был преимущественно правительственной и академической сетью, пока в 1987 году не появилась UUNET – компания с венчурным финансированием, ставшая первым в мире интернет-провайдером. Предлагая подключение к интернету всем желающим, готовым за это заплатить, UUNET вывела технологию за пределы правительственных лабораторий и превратила ее в то массовое явление, которым мы знаем интернет сегодня.

Модель венчурного капитала не просто изменила Долину. Она также изменила Китай. Здесь Маллаби также оспаривает общепринятое мнение о том, что возвышение Китая связано в первую очередь с компетентностью его правительства в долгосрочном планировании. Он считает, что поворотным моментом в судьбе страны стало появление венчурного капитала по американскому образцу 20 лет назад, что в итоге привело к созданию таких технологических лидеров Китая, как Baidu, Alibaba и Tencent. Структура инвестиций разрабатывалась американскими юристами из Кремниевой долины, с урегулированием споров в соответствии с законодательством Нью-Йорка, а сами компании росли, выпуская опционы на акции в стиле Кремниевой долины для первых сотрудников.

Венчурный капитал изменил оценку рисков при создании бизнеса на системном уровне. Маллаби называет его инструментом преодоления страха. И именно это, по его мнению, больше всего остального подстегнуло инновационный двигатель Долины и других регионов. «Готовность делать ставки на этих предпринимателей и их видение сделала Кремниевую долину инновационным двигателем мира, – говорит он. – Пробуй и терпи неудачу, но не бойся пробовать».

Глава 3. Разрушение монастырей

Когда осенью 2010 года в небольшом офисе на десять человек на верхнем этаже таунхауса рядом с Лондонским математическим обществом на Рассел-сквер был основан DeepMind, Лондон все еще представлялся нетипичной колыбелью для стартапа, который с помощью AlphaGo всего за шесть лет совершит один из самых значительных прорывов в эволюции искусственного интеллекта. DeepMind был уникальным. До его появления Лондон не создал практически ни одной глобально значимой технологической компании по крайней мере за полвека. На момент его основания во всей стране было всего восемь технологических компаний стоимостью в миллиард долларов. Самыми перспективными стартапами на технологической сцене были компании вроде Unruly, Songkick и Dopplr – названия, которые до сих пор с теплотой вспоминают те, кто знал их тогда, но которые никогда не получили широкой известности за пределами Великобритании и давно стерлись из памяти.

DeepMind одного года рождения с Uber, Twitter и Stripe. Но если его американские ровесники привлекли миллиарды долларов финансирования в течение нескольких лет после своего основания, лондонский ИИ-новичок развивался в относительно скромных условиях. В 2010 году соотношение венчурных инвестиций в Кремниевую долину по сравнению с Лондоном составляло 7:1. DeepMind никогда не пользовался особой любовью британских инвесторов. Немногие были готовы рискнуть, вложившись в малоизвестный стартап, работающий над технологиями в духе научной фантастики, в географическом контексте, известном больше высокими финансами, чем высокими технологиями. Сейчас DeepMind считается иконой британской технологической сцены. Но неудобная правда заключается в том, что большая часть денег, позволивших ему начать работу, пришла от зарубежных инвесторов.

DeepMind все еще был малоизвестен за пределами ИИ-сообщества, когда Google приобрел его примерно за 500 млн долларов в 2014 году. То, что одна из крупнейших технологических компаний мира рассталась с небольшим состоянием для покупки еще не проверенного временем четырехлетнего британского стартапа, рассматривалось как необходимое подтверждение компетенций Великобритании в области наукоемких технологий: победа для DeepMind и двойная победа для Лондона. Но некоторые задавались вопросом: действительно ли это было выгодно для Google? На момент приобретения в DeepMind работало всего 75 сотрудников, и у компании не было ни продуктов, ни доходов. Google выложил девятизначную сумму за то, что, по сути, было исследовательским центром в обличии бизнес-структуры. Приверженность DeepMind науке вызывала уважение. Но принесет ли это когда-нибудь коммерческие дивиденды? Стартап был многообещающим. Но сможет ли он когда-нибудь приносить реальную прибыль?

Десять лет спустя сомнения в финансовой целесообразности этой сделки сменились на противоположные. Оглядываясь назад, именно деловая хватка DeepMind, а не Google чаще всего ставится под сомнение. Не продал ли стартап себя слишком рано и слишком дешево? Это, безусловно, похоже на мнение, набирающее популярность в технологических кругах Великобритании: крупная американская корпорация увела жемчужину британских технологий по бросовой цене. В 2014 году доход Google составил 66 млрд долларов. 500 млн долларов, потраченные на DeepMind, в ретроспективе кажутся просто мелочью. Эта сделка даже не входит в десятку крупнейших приобретений технологического гиганта из Маунтин-Вью. И все же она может оказаться самой значимой.

Сколько бы стоил DeepMind сегодня, если бы он остался независимым? Оценивался бы он, как Anthropic и Databricks, в десятки миллиардов? Или, подобно ByteDance и OpenAI, его стоимость исчислялась бы сотнями миллиардов? Для тех, кто по-прежнему склонен смотреть на вещи с национальной точки зрения, компания вроде DeepMind практически бесценна. Это не столько бизнес, сколько объект стратегического значения, меньше напоминающий Walmart и больше – «Манхэттенский проект», один из лучших среди немногих исследовательских проектов в мире, способных решить сложнейшие проблемы самой важной технологии нашего времени. Иэн Хогарт, председатель Целевой группы правительства Великобритании по базовым моделям ИИ, написал: «Мне трудно поверить, что Великобритании не было бы лучше, если бы DeepMind оставался независимой компанией»[110].

Эти гипотетические сценарии, столь популярные среди британских комментаторов, настолько же привлекательны, насколько и бесполезны. Что толку сожалеть о несбывшемся. Что есть, то есть. Что тут можно поделать? Вполне возможно, что предложение Google поставило DeepMind перед свершившимся фактом: это была не столько реальная возможность выбора, сколько его иллюзия. DeepMind выбрал «синюю таблетку». Но была ли вообще красная? Компания сказала «да» и пошла по этому пути. А что бы произошло, если бы она сказала «нет»? Компании с трудом удавалось находить относительно небольшие суммы, необходимые для работы, у себя в стране. Не появись Google, где бы она нашла гигантские средства, необходимые для роста? Хумаюн Шейх, один из первых инвесторов DeepMind, заявил, что без Google стартап «вероятно, потерпел бы неудачу»[111]. Ему нужен был состоятельный зарубежный покровитель, который мог бы покрыть миллиардные убытки, пока компания совершенствовала свою непроверенную технологию, и, что еще важнее, предоставить вычислительные мощности, необходимые для обучения и запуска ресурсоемких алгоритмов. DeepMind был