Читать книгу - "В тени восьмиконечного креста. Мальтийский орден и его связи с Россией - Петр Стегний"

в Орден двух лет от роду, совершил свой первый караван в 16, сражался на дуэли и убил своего приятеля, также рыцаря, когда ему было всего 18 лет. Приговор Пинто был суров: потеря права носить рыцарскую форму и пожизненное заключение. Однако руководитель французской внешней политики герцог Шуазель от имени Людовика XV добился прощения вспыльчивого и неуживчивого рыцаря. В 21 год Доломье начал изучать химию и физику. Герцог Ларошфуко заразил его страстью к минералогии и познакомил со знаменитыми учеными Кондорсе и Тюрго. Вскоре с Доломье уже никто не мог соперничать по части тонкостей науки о камнях. Находясь в составе мальтийского посольства в Португалии, он провел исследование вулканических образований, изучал вулканы на Сицилии и в окрестностях Неаполя. Коллекция минералов, выставленная в доме Доломье в Валетте (вспомним наш рассказ о шевалье Ж. Галеа), была одной из самых знаменитых в Европе. Слава Доломье была увенчана открытием и классификацией пород песчаника, которые сегодня называют доломитами. Впоследствии он входил в число ученых, сопровождавших Бонапарта в египетской экспедиции.

На Мальте Доломье был белой вороной среди братьев-рыцарей, мало интересовавшихся наукой. Политические соперники насмехались над его необычными увлечениями. Но по взглядам и характеру Доломье идеально подходил на роль лидера оппозиции. Рыцари, собиравшиеся в его доме, были убежденными сторонниками профранцузской ориентации. Репутация франкофила доставляла Доломье немало неприятностей. Во время раскопок на Везувии он был уличен властями Неаполя в пропаганде в пользу Франции и немедленно выслан из Королевства Обеих Сицилий.

Основным соперником Доломье был рыцарь де Лорас, бывший в дружеских отношениях с великим магистром Роганом. Неприкрытая вражда между ними была притчей во языцех в Ордене. К политическим разногласиям между Доломье и де Лорасом примешивалось соперничество за пост пилье овернского языка.

До 1787 г. де Лорас был секретарем Рогана, что впоследствии обеспечило ему престижный и прибыльный пост посла Ордена в Риме. Овидий Дубле, сменивший де Лораса в качестве личного секретаря великого магистра, симпатизировал Доломье. Он в подробностях описал в своих воспоминаниях последние годы пребывания Ордена на Мальте и завоевание ее Наполеоном. Картина разложения госпитальеров предстает в записках Дубле в самых мрачных красках: «Немало молодых людей, прибывавших из далеких провинций, уже через три или четыре дня можно было видеть на борту галер. Они не имели ни малейшего представления об искусстве владения мечом или мушкетом, не знали навигации и не понимали даже простейших терминов, известных простому матросу. В промежутках между караванами эти молодые люди околачивались на площадях или в кафе, играли в карты и на бильярде, бегали за доступными женщинами, тратя на них свое здоровье и деньги. Неудивительно, что в последние годы галеры редко покидали порт. Я слышал, как капитаны галер заявляли, что они не желают атаковать корсаров Варварийского берега, чтобы избежать расходов и неудобств карантина, который обязан был пройти экипаж каждой галеры, возвращавшейся на Мальту».

Свидетельство Дубле подтверждают и статистические данные. За период с 1764 по 1796 г. в архивах Ордена зарегистрировано всего шесть случаев взятия в плен или потопления неприятельских кораблей, причем все они малого размера.

ЕКАТЕРИНА И МАЛЬТИЙСКИЙ ОРДЕН: ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Пауза, наступившая в русско-мальтийских отношениях после поездки Б. П. Шереметева, закончилась с приходом к власти Екатерины II. Правда, и в царствование Елизаветы Петровны (1741–1761) имели место важные контакты, связанные с попытками Ордена заручиться помощью России в обеспечении своих интересов в Польше.

Впрочем, начались они не без некоторой неловкости. Дело в том, что великий магистр Э. Пинто, извещая в январе 1741 г. Петербург о своем избрании, заодно тепло поздравил с восшествием на российский престол и четырехмесячного Иоанна Антоновича[38]. Поздравление же Елизавете Петровне, свергнувшей Брауншвейгскую фамилию в ночь на 25 ноября того же 1741 г., датировано значительно более поздним временем — 10 января 1744 г.[39] Пауза многозначительная. Связана она, на наш взгляд, с профранцузской ориентацией Ордена: после раскрытия заговора Шетарди в самом начале царствования Елизаветы Петровны отношения между Россией и Францией значительно осложнились.

Но вот наступает 1748 г., и в Петербурге впервые появляется бальи Мишель Саграмозо, дипломат Ордена, которому было суждено сыграть важную роль в установлении и развитии русскомальтийских связей[40]. В своих знаменитых «Записках» Екатерина, бывшая в то время великой княгиней, подробно рассказывает о своем знакомстве с Саграмозо: «Уже давно не приезжало в Россию мальтийских кавалеров, и вообще тогда очень мало видно было иностранцев, навещающих Петербург; следовательно, его приезд был своего рода событием. С ним обошлись как можно лучше и показали все достопримечательности Петербурга. В Кронштадте один из лучших флотских офицеров был назначен на этот случай, чтобы сопровождать его; это был Полянский, капитан линейного корабля, впоследствии адмирал. Он был нам представлен; целуя мою руку, Саграмозо сунул мне в руку очень маленький пакет и сказал очень тихо: “Это от вашей матери”.

Я остолбенела от страху перед тем, что он только что сделал. Я замирала от боязни, как бы кто-нибудь этого не заметил… Однако я взяла этот пакетик и сунула его в перчатку; никто этого не заметил. Вернувшись к себе в комнату, я прочла тщательно свернутую записку, в которой он говорил мне, что ждет ответа на нее через одного итальянского музыканта, приходившего на концерты великого князя. В пакетике находилось и письмо от матери, которая, будучи встревожена моим невольным молчанием, спрашивала меня о его причине и хотела знать, в каком положении я нахожусь. Я ответила матери и уведомила ее о том, что она хотела знать; я сказала ей, что мне было запрещено писать ей и кому бы то ни было под предлогом, что русской великой княгине не подобает писать никаких других писем, кроме тех, которые составлялись в Коллегии иностранных дел.

Я свернула записку, как была свернута та, что я получила, и выждала с тревогой и нетерпением минуту, чтобы от нее отделаться. На первом концерте, который был у великого князя, я обошла оркестр и встала за стулом виолончелиста д’Ололио, того человека, на которого мне указали. Когда он увидел, что я остановилась за его стулом, он сделал вид, что вынимает из кармана свой носовой платок, и таким образом широко открыл карман; я сунула туда как ни в чем не бывало свою записку и отправилась в другую сторону, и никто ни о чем не догадался. Саграмозо во время своего пребывания в Петербурге сунул мне еще две или три записки, касавшиеся одного и того же, и ответы мои были ему так же переданы, и