Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

– Милая. Ты же знаешь, как я люблю Берта, но «Капли дождя все падают…»? Куда они падают? Ему на голову? Почему? И все эти прощай-прощай… ради этого он расстался со мной? Ради капель дождя? – И она повесила трубку.

В Париже моя мать заказала туфли и сапоги больших размеров, ежедневно получала уколы в пах от своего шарлатана и готовилась к первым гастролям в Японии.

Умер Ремарк – он удостоился двух полных дней траура плюс письма моим друзьям.

…Я была одна, когда умер Ремарк. Но я знала о его болезни и, совершенно случайно, попробовала ему позвонить, и он взял трубку. Я разговаривала с ним, каждый день отправляла ему цветы и телеграммы, так, чтобы их доставляли утром, потому что эта сука Годдар приходила ближе к вечеру, после дневного сна. Мария писала ему, а я говорила с Руди по телефону, и Руди отправил телеграмму, которая пришла в те несколько дней, когда Ремарк был уже без сознания, перед смертью.

У него было несколько ударов, но он их перенес и даже написал письмо Марии, демонстрируя, что снова научился писать. Но жизнь без его любимого вина уже была не та. Он любил много пить – не ради эффекта, а ради вкуса. Теперь этой суке достанутся все его сокровища: картины Ван Гога, Сезанна, Модильяни и т. д. и т. д. И превосходные ковры – они бесценны. Возможно, именно поэтому она не позволяла ему со мной видеться. Возможно, думала, что он отдаст мне часть своих сокровищ. Я не могла ревновать, потому что она его никогда не любила. Я не смогла присутствовать на похоронах в минувшее воскресенье. Если я переживу Габена, будет то же самое. Я могла все это иметь, имя и деньги. Но я сказала: «Нет». Я не могла так поступить с Руди.

Скорбела Дитрих довольно долго, но, сняв черные одежды, она тут же снова надела их – умер де Голль.

Моя мать была в Париже в тот год, когда умер герцог Виндзорский. Она позвонила мне и со смехом сказала:

– Дэвид умер! Помнишь, Клифтон Уэбб всегда называл его Дэвидом? Однажды я поехала на ужин в их шато. Вот это был вечер! Она сидела там, «элегантный скелет», и после ужина хлопнула в ладоши – как будто звала слугу – и сказала со своим нарочитым американским акцентом: «Дэвид, давай! Надень свой килт и станцуй для наших гостей!» И этот человек, который когда-то был королем, – слушается! Возвращается в шотландском костюме, словно танцовщик из «Бригадуна», и исполняет свой маленький танец… на цыпочках, юбка вихрем… жуть! А эти собаки! Ты когда-нибудь видела таких уродцев, как у них? Они хрипят! Из их вдавленных носов течет, выпученные глаза слезятся… Разве можно так жить! Ужасные люди! Они друг друга стоят!

Когда женился наш сын Питер, моя мать была в Лондоне, но на свадьбу не пришла. Родителям невесты было практически невозможно объяснить, какое облегчение испытывала наша семья от того, что этот чудесный день не омрачен присутствием знаменитой бабушки. В дневнике моей матери не упоминается об этой свадьбе. Более того, если судить по дневникам Дитрих, у нее не было внуков – ни одной записи об их днях рождения, как, впрочем, и о днях рождения правнуков.

На протяжении многих лет я пыталась договориться с телевидением о сольном концерте Дитрих, но ее требования, особые условия, которые она ставила, были настолько странными, нереалистичными, что ни телевизионные сети, ни независимые продюсеры не соглашались на такой риск. Съемки для американского телевидения должны были проходить в Европе, во время концерта в настоящем театре, который выберет она сама. В качестве режиссера она выбрала Орсона Уэллса, композитора – Бакарака, светом должен был заведовать ее гениальный осветитель Джо Дэвис, а сама Дитрих получала неограниченное право управления всем творческим процессом, за исключением разве что цвета туалетной бумаги в туалетных комнатах. Главная цель моей матери – если не считать гонорара – заключалась в том, чтобы оставить потомкам свидетельство восторженной реакции на ее искусство. Она была убеждена, что зарубежная аудитория в большей степени склонна к бурному проявлению восторга, и ни за что не хотела слушать наши аргументы, что при съемках в Америке она получила бы в свое распоряжение превосходный контроль качества всей телеиндустрии. Больше всего моей матери хотелось записать свой концерт в Советском Союзе. Она считала, в этой стране так любят артистов, что аплодисменты российской публики станут для нее самым лучшим признанием. Следующим в списке стоял Копенгаген, далее шли Париж, Эдинбург и даже Рио-де-Жанейро.

Когда в 1961 году я впервые заговорила об этом проекте с Орсоном Уэллсом, он уставился на меня своими глазами-пуговками и стиснул намокшую сигару; его чудесный голос грохотал, словно доносился из подземной пещеры:

– Мария, если это когда-нибудь случится, меня не будет в городе, я буду недоступен. Теперь ты ничего не говори Марлен. Ты же знаешь, как она… эта ее идея может никогда и не осуществиться, но, если это произойдет, я хочу, чтобы ты знала – я буду очень, очень далеко.

Десять лет спустя вызов принял отважный и энергичный Александр Коэн, о чем ему пришлось пожалеть. После нескольких месяцев переговоров, когда Алекс пытался объяснить моей матери астрономические сложности переправки опытных американских съемочных групп и их оборудования за границу, чтобы снять телевизионное шоу, для которого лучше всего подходит звукозаписывающая студия в Бербанке, штат Калифорния, ему наконец удалось найти свободный театр в Лондоне, который одобрила моя мать, и приступить к подготовительной работе. Подобно армии, готовящейся к битве, мы перемещали свои войска, и каждый отвечал за свое направление. Цель у всех была общей: поддерживать форму и хорошее настроение нашей звезды, чтобы запечатлеть на пленке ее великолепное выступление. Алекс вел переговоры со спонсорами, профсоюзами и BBC, а я должна была следить за тем, чтобы Дитрих была готова к сотрудничеству, оставалась довольной и – что держалось в тайне – по возможности трезвой.

Жить моя мать должна была в лондонском отеле Savoy. Это элегантное заведение с номерами с видом на реку, быстрым, безмолвным и педантичным обслуживанием она любила больше всего.

Ей приготовили номер, похожий на мечту Золушки, со сверкающими люстрами. Все было готово, ждало, когда наша королева украсит номер своим присутствием; я прилетела на два дня раньше, чтобы превратить эту красоту в «рабочую штаб-квартиру». Для Дитрих я была идеальным мажордомом. Я не только знала ее, как никто другой, но и понимала,