Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

В августе она появилась в Эдинбурге и завела роман с джентльменом, которого обозначала как «П. Д.», а много лет спустя называла «тем старым сентиментальным евреем, который был у меня в Эдинбурге». Потом она отправилась в Австралию, где безумно влюбилась в репортера, который – подумать только – был похож на боксера или на жалкую копию Габена, в зависимости от того, сколько он выпил. У него были жена и дети, и их роман, длившийся почти два года, напоминал французскую альковную комедию.

Она не могла остаться в Австралии, и поэтому ее новый любовник под предлогом помощи Дитрих в написании мемуаров убедил газету предоставить ему творческий отпуск и отправился в Париж вслед за своей возлюбленной. Его официальным адресом считался дом верных друзей моей матери, но он тайно жил в ее квартире. Чтобы оправдать его долгое отсутствие, моя мать придумала план: знакомила его с другими знаменитостями, якобы для написания серии статей.

Впервые в жизни Дитрих воспользовалась своими поистине впечатляющими связями. Она всем звонила, рассказывала о замечательном австралийском писателе, которого раскопала и который будет чрезвычайно благодарен, если они уделят ему минутку драгоценного времени, чтобы он мог рассказать о них. Пока моя мать организовывала для своего любовника интервью с мировыми знаменитостями, наш беспечный репортер вел веселую и беззаботную жизнь.

Естественно, она держала меня в курсе событий. Я не уставала удивляться абсолютной убежденности моей матери, что мне очень интересно все, что связано с ней. Я должна была выслушивать все подробности ее жизни с возлюбленным: его привычки, что он любит и чего не любит, его способности в постели и вне ее, его проблемы с женой.

– Понимаешь, он как ребенок! Так радуется, что живет в Париже. Не думаю, что он когда-нибудь ел такие блюда. – Ее голос понизился до доверительного шепота. – Сомневаюсь, что он из хорошей семьи, и поэтому я учу его, как следует себя вести в первоклассных ресторанах.

Все эти походы по ресторанам привели к тому, что Дитрих поправилась. Она жаловалась мне:

– Это все ты и твой драгоценный доктор – я была такой чудесно худой в Лондоне! Вы заставили меня лечь в ту больницу в Женеве, а теперь мне жмут все пояса!

Она прилетела в Лондон вместе со своим австралийцем и привела его к нам. По какой-то причине новый любовник вызвал у меня отвращение, и эта мгновенная реакция меня заинтересовала и удивила. Я уже давно никак не реагировала на череду случайных людей, которых приводила в дом моя мать, но этого я не приняла. Мне почему-то не хотелось знакомить с ним детей – словно они могли от него заразиться чем-то плохим.

22 июля мерзкий австралиец осмелился сделать запись в «священном» дневнике матери:

Он: Сегодня она сказала мне, что мужчины, подобные мне, умеют «только забираться в постель и делать “бам-бам” – и больше ничего». Она прибавила, что у нас нет воображения, как у других мужчин, которых она приводила в пример. Это, как кто-то уже говорил, самый безжалостный удар. Я всегда думал, что лечь с ней в постель – счастье. Особенно когда мы не ссорились, а любили друг друга, и иногда мне казалось, что это навек. Эти проклятые врачи рассказывают, что женщины всегда получают больше, чем мы. Похоже, что она исключение. Или она просто хочет, чтобы я думал, что она исключение? Надеюсь. Я ее люблю.

В конечном счете ему пришлось просто вернуться к своей жене и своей работе, но они тайно встречались в Голливуде, а потом и в Австралии.

Дитрих снова приехала в Лондон, где ее ждал очередной триумф, и пригласила сестру, чтобы та стала свидетелем ее успеха. Лизель была вынуждена сидеть и часами слушать записи своей «Киски», в перерывах ее выводили на медленные прогулки, постоянно напоминая, чтобы она «не напрягалась» и помнила о своих варикозных венах, артрите, лишнем весе и слабеющем зрении.

– Ах, Лизельхен – будь осторожна! Лизельхен, ты не замерзла? Ты проголодалась? Ты устала? Ты хорошо себя чувствуешь? – Все это произносилось таким тоном, каким говорят со слабоумными. Мне было неловко за тетю, но сама она не обращала внимания. Она так долго была жертвой, что никто уже не мог ее обидеть.

Я вспоминаю странный семейный ужин в апартаментах матери в Dorchester, устроенный во время пребывания тети Лизель в Лондоне. Мой умный муж снова нашел что-то срочное, что помешало ему к нам присоединиться. Билл так ловко это проделывал, что я ему завидовала. За раковым супом Майкл и Питер, которым теперь было семнадцать и пятнадцать, попросили Лизель рассказать, как на самом деле жилось в Германии во время Второй мировой войны. Пока моя мать была полностью поглощена роскошным ужином, который накрыли у нас в номере, и старалась предугадать любое желание гостей, совсем не обращая внимания на застольную беседу, мы с растущим изумлением слушали рассуждения ее сестры о нравственности немецкого рейха. Да, конечно, были и плохие нацисты, но никто не будет отрицать, что при их власти Германия снова обрела былую славу. После ужина мои сыновья сбежали, выразив неудовольствие, что я осталась. Я не могла их винить, хотя мне было жаль эту маленькую женщину, совсем запутавшуюся в своей лояльности, которая когда-то была такой дальновидной и так хорошо разбиралась в политике. Каким-то образом она растеряла свои взгляды, или, что более вероятно, никаких взглядов у нее не было и терять было нечего.

Через несколько лет после этого ужина тоже в гостиничном номере, но уже в другом лондонском отеле, моей матери позвонили и сообщили о смерти Лизель. Она словно окаменела. Я с трудом высвободила телефонную трубку из ее негнущихся пальцев, налила двойную порцию виски. Она не плакала. С тех пор любое упоминание о сестре сопровождалось тирадой:

– Помнишь тот день в Лондоне, когда мне позвонили и сказали, что Лизель умерла? Вечером у меня был концерт – я забыла, где выступаю, но знала, что должна. Я делала свою работу! «Исполняйте свой долг», всегда повторяла нам мать. Бедная Лизель, этот ее ужасный муж… но она не хотела слушать. Она осталась с ним из-за ребенка. Когда я искала ее и нашла в концентрационном лагере, после того как британцы освободили Бельзен, она отказалась уезжать. И все из-за сына! Конечно, он был в немецкой армии, и она боялась, что если уедет, то он не будет знать, как ее найти! Поэтому я попросила Гейвина и британцев