Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

что рана останется стерильной, пока Дитрих не образумится. Эти меры ее не удовлетворили, и она позвонила в Женеву профессору де Ваттвилю и спросила его совета. Он очень хорошо знал мою мать и прописал уколы стольких новых «чудодейственных» препаратов, сколько смог придумать. По большей части это были витамины, концентрированные протеины и безвредные гормоны; для их доставки пришлось обратиться к курьерской службе, потому что в Америке этих препаратов не было. Когда он напомнил о плохом кровообращении, Дитрих повесила трубку. Я настояла на отмене оставшихся концертов в Вашингтоне.

Моя мать не могла сидеть без дела; это сводило ее с ума. Если я не «разрешаю» работать, то ей, по крайней мере, может быть позволено устроить в своем номере пункт неотложной медицинской помощи. Развернуть полевой госпиталь – это как раз в ее духе. В номере имелась буфетная, и Дитрих заняла ее, дезинфицировала стены и полки, а потом заполнила медицинскими препаратами – всеми, которые удалось найти в округе Колумбия. Когда она закончила, в этом помещении можно было проводить операции на головном мозге. Пока моя мать была занята устройством персонального полевого госпиталя, я улаживала проблемы. Сомневаясь, что она будет в состоянии продолжить свое турне и дать первый концерт в Монреале 26 числа, я попросила ее музыкантов, тех, кто путешествовал вместе с ней, оставаться на месте и ждать моего звонка. Я позвонила Биллу в Нью-Йорк, Майклу в Лос-Анджелес и остальным детям в Лондон, чтобы сообщить о положении дел. Моя мать, как обычно, даже не спросила о них.

На следующий день в фойе гостиницы ко мне подошел мрачный Стэн Фримен. Его покрасневшие глаза вглядывались в мое лицо, в голосе сквозили умоляющие нотки:

– Мария! Я не стаскивал вашу мать со сцены! Клянусь! Она говорит, что это я… но я этого не делал! Я бы никогда не причинил ей вреда! Вы должны мне верить!

Я попыталась его успокоить:

– Конечно, не стаскивали, Стэн. Мы с вами прекрасно знаем причину падения моей матери. Да, вам это кажется ужасным, но Дитрих способна на любую ложь, и мир примет ее слова как истину в последней инстанции. Мы отменяем все ее выступления здесь, в Вашингтоне. Но не заключайте новых контрактов. Зная ее, я не исключаю, что она может отправиться в Монреаль. Помните, что, если Дитрих назначила вас виновным, ни один смертный ничего не может сделать. Постарайтесь забыть. Люди, которые вас любят, знают, что это неправда, – остальное не имеет значения.

Храбрая речь, превосходный совет – я все время пыталась следовать ему сама, но получалось редко.

Рана не заживала, и из нее сочился драгоценный белок. Мы стали специалистами по смене стерильных повязок. Из Швейцарии прибыли «лекарства», и для ежедневных инъекций была нанята медсестра. Дитрих хорошо себя чувствовала. Длительный отдых пошел ей на пользу – не говоря уже о моем присутствии. Мы отпраздновали День благодарения, заказав индейку в номер.

– Если ты не получишь свой драгоценный День благодарения, с тобой будет невозможно жить – кроме того, в меню этого американского отеля нет ничего, кроме этой дурацкой птицы!

Отказываясь признавать, что рана на ноге не заживает, она настаивала на исполнении контракта и поездке в Монреаль. Я понимала, что должна сопровождать ее, по крайней мере, до следующего пункта турне. Я хотела быть рядом на тот случай, если с ногой станет хуже и мать не справится. И сомневалась, что она выдержит напряжение всего турне. Во время нашего пребывания в Вашингтоне я разбавляла ей виски и следила за ежедневной дозой спиртного. Каждый раз, когда она ставила свой недопитый стакан, ближайшие цветы получали свою порцию алкоголя. «Почему мой стакан всегда пуст?» – повторяла она, но ни разу не поймала меня. Должна сказать, цветы прекрасно себя чувствовали на такой диете.

Впервые за многие годы она вышла на сцену трезвой; за ней гигантской пенистой волной тянулось манто из лебяжьего пуха, и, подобно фениксу, ее любимому символу возрождения, она восстала и дала концерт, равного которому, как мне кажется, в ее жизни не было. В ту ночь в Монреале никто из свидетелей ее триумфа не поверил бы, что за этим блестящим фасадом – открытая рана, прячущаяся под влажной марлей и несколькими слоями бинта. Целый час она стояла не шелохнувшись и пела песню за песней, вызывая овации, потом исполнила свой знаменитый поклон, успокоила публику, покинула сцену и твердым шагом направилась в гримерную. Чтобы сменить повязки, пришлось стягивать ее платье. Предстояло второе отделение. На следующий день вышли рецензии. Я не люблю перепечатывать рецензии, но эта достойна того, чтобы ее привести.

The Gazette, Монреаль, понедельник, 26 ноября 1973 года

Дейв Биллингтон

Когда она была подростком, в траншеях под Ипром и Вими лежали солдаты, отравленные газами и оглушенные разрывами снарядов…

Двадцать пять лет спустя она гастролировала по военным базам, заполненным сыновьями ветеранов «войны, которая покончит со всеми войнами»…

Еще через двадцать пять лет на концертных подмостках Монреаля Марлен Дитрих, хемингуэевская «капуста», уже в который раз в своей жизни поет «Лили Марлен», и наш век хаоса, ненависти и надежды цепляется за неизменные странички отрывного календаря, застрявшие в цветущем терновнике…

Она поет, и даже безжалостный белый свет прожектора не способен высветить изъян на слегка впалых щеках и неподвластном возрасту лице…

Мы как будто видим перед собой олицетворение этого столетия. Лучшие годы позади, и дело, по всей видимости, идет к закату, но остается гордость надеждой, с которой каждое столетие (и каждый человек) начинает жизнь. Она все еще с нами, жива и по-прежнему отказывается сдаваться.

Возможно, такой взгляд на Дитрих не слишком обоснован. В конце концов, она всего лишь человек, со всеми человеческими слабостями, всего лишь певица и актриса, откровенно говоря, среднего таланта и мастерства. Почему же ее, а не кого-то другого нужно воспринимать именно в этом свете?..

Дитрих сама отвечает на этот вопрос, когда поет милую детскую песенку «Куда исчезли все цветы?», популяризированную Питом Сигером. И дело не в том, что она хочет включить антивоенную тему в свой репертуар, и даже не в той страсти, которой пронизан ее голос, а скорее в скоротечном мгновении великолепной последней строфы…

Марлен Дитрих поет больше часа, без перерыва, без какой-либо искусственности или ложной сентиментальности; это и серьезные композиции, и баллады о любви, импровизации и шуточные песенки – превосходная смесь, от которой публика довольно улыбается, словно кот, объевшийся сливок…

Когда она умолкает, начинаются безжалостные вызовы на бис, оглушительные овации