Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

поискать ей квартиру получше и выхлопотала для нее разрешение остаться в Бельзене и ждать сына.

Дитрих рассказывала это многим, и никто ни разу не возразил ей, попросив объяснить явные противоречия. Меня злило именно это покорное, автоматическое согласие с не подкрепленными доказательствами высказываниями «живых легенд», да и не только живых. Люди, в том числе известные своим интеллектом, как будто боялись повредить позолоту, чтобы не обнаружить под ним идола из глины. Страх свергнуть рукотворных богов действительно очень силен.

Двести тысяч американских солдат, якобы выполнявших миротворческую миссию, сражались в джунглях Вьетнама. Начались бомбардировки напалмом.

Моя мать вернулась в Калифорнию, тайно встретилась со своим австралийцем, привела его на съемки фильма «Кто боится Вирджинии Вулф?», была необыкновенно дружелюбна с одним из своих бывших врагов, Элизабет Тейлор, и наслаждалась «взглядами», которые бросал на нее Ричард Бертон.

– Милая! Он так красив! Эти глаза! А голос! Настоящий валлиец! Он ведь валлиец, да? Я все время чувствовала на себе его взгляд, но была вынуждена притворяться, что ничего не замечаю, потому что все на нас смотрят. Эта сука – она даже собирается играть в этой картине, потому что он буквально тащит ее через весь фильм своим талантом. Видела бы ты их – она жутко ревнует, потому что Бертон не сводит с меня глаз. Я надела свой черный плащ, тот блестящий, с красной отделкой, и туфли на низком каблуке – очень просто, но при этом «шикарно». Я знала, что Тейлор будет изображать «звезду». Может, Бертону это нравится? Кажется, он когда-то был шахтером?

В 1967 году Дитрих покорила Бродвей. Продюсер попросил меня приехать в Нью-Йорк и сыграть обычную роль миротворца между звездой с чрезвычайно сложным характером и ее страдающим окружением, но я не могла. Мой муж серьезно заболел. Поэтому я не видела ежевечерних транспортных пробок, нью-йоркскую полицию на нервных лошадях, пытающуюся сдержать толпы, перегородившие всю 46-ю улицу. Я не видела, как она – юбки Chanel задраны чуть не до талии – балансировала на крышах машин и швыряла, словно конфетти, свои фотографии восторженной толпе внизу. Я не видела, как Дитрих получает премию «Тони» за свое сольное шоу, которое транслировали по общенациональному телевидению. Она вышла на сцену, споткнулась, едва не упала, потом невнятно пробормотала слова благодарности. В ее речи был слышен забавный немецкий акцент, который проявлялся, когда она была сильно пьяна. Знакомые, позвонившие мне в Лондон и рассказавшие о скандальном состоянии матери в тот вечер, заверяли меня, что она выглядела просто сказочно и никто, по-видимому, ничего не заметил. В следующем сезоне, когда Дитрих вернулась на Бродвей, я смогла откликнуться на SOS продюсера и приехала нянчиться с его капризной звездой. Прилетев в Нью-Йорк, я сразу же отправилась в театр, где меня встретили словами: «Ведьма уже на помеле», и прошла прямо в осиное гнездо. Оно гудело от ярости, граничившей с хаосом.

– Ну вот! Наконец! Самолет приземлился два часа назад! Посмотри на эту гримерную!

Она отступила в сторону, чтобы я сама все увидела. Помещение покрасили, декорировали и обставили специально для нее – все новое, чистое и совсем не бродвейское. Одна из странных особенностей театров заключается в том, что гримерные в них должны быть убогими, уродливыми, похожими на морг маленького городка. Здесь же было довольно мило.

– Видишь? Садовая мебель! Гнутые планки и оранжевая обивка? Невероятно! И опасно для платьев!

Зная ее пунктик насчет того, что тонкая ткань может зацепиться за ротанг, я даже не пыталась уговорить ее примириться с этим интерьером.

– Ладо, Мэсс. Не волнуйся. Это легко исправить. Ты сосредоточишься на главном и будешь репетировать с оркестром, а я займусь гримеркой.

Быстро заменить мебель было не так-то просто, но мы справились.

С помощью отважного торгового агента мы получили образцы, опустошили отдел французской мебели в Bloomingdale’s, привязали к крыше сверкающего лимузина, остатки запихнули на заднее сиденье, и через два часа Дитрих вместо «адирондакской веранды» получила «французское шато» в золотистых и зеленовато-голубых тонах. Увидев счет, бедный продюсер поморщился, но заплатил. Нужно отдать должное Александру Коэну: он всегда старался доставить ей удовольствие, сколько бы это ни стоило.

Затем очередь дошла до «цветочных комнат». Подобно тому как в прежние времена в отелях имелись специальные комнаты для багажа, у нашей мобильной цветочной лавки и ее персонала была своя «гримерная». Услышав о прибытии «кавалерии» из Лондона, они слетелись ко мне, как бабочки на огонь.

– Миссис Рива! Миссис Рива! У нас еще нет своей комнаты! Куда нам поставить коробки? А шелковая лента, которую они нам принесли, – она не подойдет! С ней все не так! Это синтетика, а не шелк! И розовый цвет слишком темный!.. Ах, тут все так неорганизованно – и столы? Где наши столы?

Приближался первый концерт, и «цветочные мальчики», как всегда, волновались. Их успокаивали, все время напоминая об огромной ответственности, чтобы они чувствовали свою значимость, которой так жаждали, – чашка травяного чая, и они становились как новенькие.

Это был один из наших самых удачных трюков: в зале по проходам бежали красивые молодые люди, размахивая чудесными букетами, которые преподносились королеве. Все было тщательно отрепетировано, и цветочные подношения в гармонирующих друг с другом розовых тонах, и их слова: «Я впервые решился на такой поступок!» Они проделывали это дважды, сначала перед песней «Жимолость», так что Дитрих «случайно» получает прелестный букет с розовыми лентами, которым размахивает в такт джазовому ритму, а затем в конце, когда она с царственным видом принимает многочисленные букеты, преподнесенные молодыми поклонниками. Это помогало зрителям набраться смелости и тоже дарить ей букеты. Многие молодые люди знакомились во время этих восторженных пробежек к сцене и оставались друзьями на всю жизнь.

Я стояла за кулисами и смотрела на свою мать – звезду – на бродвейской сцене. Я много раз видела ее во всем великолепии и понимала, что теперь она – довольно посредственная копия самой себя. Потрясающий вид, великолепное тело, жемчужно-розовая кожа, золотистые волосы, офицерская осанка, гипнотический взгляд из-под знаменитых полуприкрытых век – все на месте, совершенное и безупречное, но без души. Живая энергия рассеялась под воздействием спиртного из бутылки, и ее искусство билось в судорогах посредственности.

Публика неистовствовала, аплодировала ей, «цветочные мальчики» бегали со своими букетами, но второй триумф на Бродвее все равно больше напоминал воспоминание о первом.

Я никогда не была поклонницей Дитрих. Участвуя в создании ее шоу, я хорошо знала каждый переход, каждый жест, каждый взгляд, каждую паузу и интонацию. Моя