Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

мне всего двадцать пять, говорила, что он все исказил, и грозилась подать на него в суд.

7 ноября в театре Shady Grove в Мэриленде, на окраине Вашингтона, моя мать под гром оваций закончила исполнение третьей песни на бис. Это был театр с круглой сценой в центре зрительного зала, и поэтому она часто отходила от стойки микрофона, чтобы ее могли видеть из разных концов переполненного зала. Туго обтянутая сверкающим платьем, она повернулась и сделала несколько шагов к краю сцены, чтобы поблагодарить оркестр и очень чуткого дирижера. Дитрих исполнила свой знаменитый поклон – ноги прямые, туловище сгибается в талии – так что макушка парика почти коснулась пола, а вытянутая рука изящным жестом указывала на дирижера, Стэна Фримена. Внезапно она покачнулась и рухнула со сцены в оркестровую яму. Фримен, увидевший, что она падает, вскочил на табурет в отчаянной попытке подхватить ее, но не успел. Она лежала между пюпитрами для нот, пугающе неподвижная. Увидев протянутые к ней руки, она рявкнула:

– Не прикасайтесь ко мне! Очистите театр! Очистите театр!

Меня разбудил громкий звонок телефона. Я схватила трубку и услышала встревоженный голос костюмера:

– Мария… мы звоним вам из гримерной. Кое-что случилось. Передаю трубку вашей матери…

Сна как не бывало.

– Мэсс?

Она задыхалась, пытаясь что-то сказать. Я посмотрела на часы – половина четвертого утра. В Лондоне. Значит, в Мэриленде половина одиннадцатого. Концерт только что закончился.

– Эй, Мэсс? Сделай глубокий вдох… говори медленно… расскажи, что случилось. – Это прозвучало как приказ. Единственный способ привести ее в чувство.

– Я упала, – шепчет она.

В воздухе сгущаются страх и растерянность. Я продолжаю допрос:

– Что-нибудь сломала?

– Нет.

Я понимала, что парик должен смягчить удар, но не могла не спросить:

– Головой ударилась?

– Нет.

– Хорошо. А теперь… скажи, ты повредила ногу?

– Да.

О боже! Я перевела дух, потом продолжила:

– Какую?

– Левую.

Черт, ту, на которой почти нет пульса.

– Расскажи мне, что случилось, только медленно.

Пережитый шок смягчил ее тон, и она была похожа на маленькую девочку, с которой произошел несчастный случай в школе.

– Ты же знаешь… в конце я всегда кланяюсь и представляю дирижера, протягиваю к нему руку, чтобы публика поняла?.. Ну вот, сегодня по какой-то непонятной причине Стэн Фримен подумал, что я хочу пожать ему руку, вскочил на вращающуюся табуретку, схватил мою руку, потерял равновесие и упал, потащив меня за собой. Как только я оказалась на полу, то сразу же поняла, что ничего страшного не произошло – платье не пострадало, парик на месте. Но понимаешь, платье слишком узкое, так что я не могла встать, и я не хотела, чтобы зрители меня видели… поэтому я лежала неподвижно и кричала испуганным музыкантам, чтобы они оставили меня в покое и очистили театр от зрителей. Потом я почувствовала какую-то странную влагу, увидела кровь и поняла, что меня придется отнести в гримерную, а уж это публика точно видеть не должна, и поэтому я оставалась на полу, пока все не ушли и меня не перенесли сюда… и все время повторяла: «Позвоните моей дочери – позвоните Марии».

– Я здесь. Теперь слушай меня – внимательно. Не снимай колготки. Не снимай эластичные чулки под ними. Оберни ногу чистым полотенцем и отправляйся в больницу имени Уолтера Рида. Не позволяй дотрагиваться до твоей ноги, пока они не узнают, что у тебя только периферийное кровообращение…

Она перебивает меня:

– Мы уже сняли колготки. Нам пришлось, потому что в них было полно крови, и в чулках тоже.

Теперь я поняла, что у моей матери серьезные неприятности. Стягивая колготки – вместо того чтобы разрезать, – они, вероятно, повредили нежную кожу. Придя в себя, Дитрих принялась спорить со мной:

– Я не могу поехать в больницу. Там фотографы, репортеры…

Я уже искала телефон авиакомпании Pan American.

– Я уже лечу, Мэсс. Если не хочешь в больницу, то ты должна, по крайней мере, вызвать врача. Чтобы не было заражения. Ты меня слышишь? Рану нужно промыть, перевязать. Тебе дадут лекарство и сделают укол против столбняка. Пол в театре грязный. Позвони Тедди Кеннеди. Он найдет лучшего врача в Вашингтоне.

– Ты прилетаешь? Когда?

– Первый рейс из Лондона в десять утра. Попытаюсь на него попасть. Прилечу… – Я посмотрела на часы. Пять утра. – Буду около шести вечера, по вашему времени. Теперь я хочу, чтобы ты положила под язык два кусочка сахара и сосала их. Пусть тебя завернут в одеяло, чтобы ты не замерзла, и отвезут в отель. И не поднимай высоко ногу.

– Не поднимать высоко? – По ее тону я поняла, что именно это она и сделала.

Я забронировала билет на первый рейс. Билл был в Нью-Йорке, улетел по делам, и мне пришлось позвонить женатому сыну, который жил в Лондоне.

– Пит, прости за такой ранний звонок… Мне нужна твоя помощь.

– Да, мама. Выкладывай!

– Она упала в Вашингтоне и распорола ногу.

– Господи!

– Мне нужно лететь… Вы с Сэнди позаботитесь о Поле и Дэвиде?

– Конечно! Прямо сейчас и приедем. Покормим их завтраком и отвезем в школу. Мама, здесь все будет в порядке – поезжай!

Я добралась до Вашигтона ближе к вечеру, поспешила в гостиничный номер моей матери и застала ее за тем, что она перебинтовывает влажную от сукровицы ногу, собираясь на вечерний концерт. Рана была глубокой, размером с кулак. Из-за плохого кровообращения нога перестала кровоточить почти сразу же после падения; по этой же причине боли почти не было. На тот момент самой большой опасностью оставалась инфекция.

Для меня сенатор Кеннеди остался тем маленьким мальчиком, которого летом 1938 года я называла Тедди. Тогда он очень старался всем помочь и серьезно относился к поручениям. Стоило сказать: «Ой, Тедди, я забыла книжку», – и его маленькие пухлые ножки бежали к гостинице с пляжа. Моя мать дозвонилась до него, и он договорился, чтобы ее немедленно приняли в военно-морском госпитале Бетесда. Когда она отказалась, он назвал ей врача в Вашингтоне, которому можно доверять. И ни словом не обмолвился о личной трагедии. Через несколько дней его сыну должны были ампутировать ногу – рак.

Разумеется, я заставила мать пойти к врачу. Он ей не понравился, поскольку не слушал ее указаний и не выписал «волшебных снадобий». Он был хорошим человеком и понимал, что без нормального кровообращения рана не заживет, просто не может зажить. Дитрих отказывалась обсуждать операцию и даже не хотела слушать о ней, и ему оставалось лишь попытаться защитить ее от инфекции с помощью уколов антибиотика и регулярных перевязок, надеясь,