Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Нет, — сказал я Кагану.

— Почему?

— Политинформацию вечером кто проводить будет? Пушкин?

— Так вечером уже будет ночь!

— Вот. Значит, утром. А ты, Лёва, мне нужен живой и с газетой.

Каган открыл рот, закрыл и отвернулся. Уши у него покраснели.

Семён, по своему обыкновению, руки не поднимал. Он проверял нож.

Пограничники стояли молча. Я видел, как Дёмин смотрит на поднятую руку Прохора Лукича, а потом на Яшкину. И как смотрит Касымов. И ещё двое за ним.

— Яшка — к коням. Прохор Лукич — в ивняк, на мостки. Мохов и Лукашин — со мной, к будке. Семён — сам знаешь. Товарищ сержант, — Мельников поднял голову, — ты с пулемётом над сараем, на насыпи. Кто выйдет из сарая не на дорогу — твой. Остальные — сидеть в ивняке, ждать. Как махну — бегом через мостки, носилки первыми.

5

Яшка ушёл вплавь, в темноте, без оружия, с одним ножом в зубах.

Я лежал в ивняке рядом с Прохором Лукичом. Старик устроил мосинку на развилке ивы, поёрзал, умостился. Больше он не шевелился. Дышал ровно. Над каналом висела тонкая луна, и вода была чёрная, в серебряную рябь. Двое часовых на мостках ходили туда-сюда, сходились посередине и снова расходились.

Минут через десять они сошлись посередине и остановились. Вспыхнула спичка.

Прохор Лукич не шевельнулся.

Первый прикурил и отвёл лицо. Спичка перешла ко второму. Вспыхнуло второе лицо — молодое, под каской, с выпяченными губами.

— Этого, — прошептал старик себе самому.

Выстрел был короткий и сухой. Второй часовой без звука перегнулся через перила и ушёл в воду. Плеск был громче выстрела.

Первый бросил сигарету и закричал. Прохор Лукич уже перезаряжал. Второй выстрел. Часовой сел на мостки, прислонился к перилам и так и остался сидеть.

На том берегу заржали кони.

Заржали дико, в два голоса, стук копыт дробью пошёл по дороге. Яшка на том берегу вопил и хлопал в ладоши. Кони неслись по дороге вдоль насыпи, на восток.

Дверь сарая распахнулась. Двое выскочили в нательном, с винтовками. Первый дёрнулся к мосткам, на выстрелы. Второй — за конями.

Мельников дал очередь с насыпи. Тот, что бежал к мосткам, упал ничком.

Второй бежал за конями, по дороге, и был уже шагах в пятидесяти от сарая. Напоролся на Семена — немец на бегу пропал с дороги в тень насыпи и больше оттуда не появился.

У будки на нашем берегу щёлкнул засов. Пятый немец выглянул, увидел меня с Моховым и Лукашиным у стены. Дёрнулся назад. Я выстрелил в дверь, потом ещё. Глухой удар из-за двери подтвердил попадание. Когда Лукашин рванул дверь, немец лежал у стола. Рядом с ним на полу лежала снятая трубка полевого телефона. Трубка шипела.

Я поднял её. Послушал. На том конце кто-то спрашивал: «Was ist los? Was ist los da?»

— Alles gut, — сказал я в трубку. — Pferde.

На том конце выругались и дали отбой.

Мохов стоял в дверях будки и смотрел на меня так, будто я на его глазах поговорил по телефону с чёртом.

— Ты чего ему сказал?

— Что всё в порядке. Кони.

— И он поверил?

— Он хочет спать, Мохов. Ему очень нужно поверить. — Я перерезал провод. — Всё. Махай нашим.

6

Переходили по мосткам бегом, пригибаясь, по одному. Носилки с Горюновым пронесли первым. Ковальский бежал за ними с чемоданом на голове, как и через болото. Кравчук тащил два мешка и считал людей, губами.

Последним с того берега пришёл Яшка.

Пришёл не один. За ним в поводу, пофыркивая и прядая ушами, шла гнедая кобыла. Низкорослая, с белой проточиной на морде, с немецким клеймом на крупе.

— Это что, Яшка?

— Кобыла, начальник.

— Вижу, что не корова. Откуда?

— Поменял. — Яшка погладил кобылу по шее. — Они все побежали, а эта не побежала. Встала. Умная. Я ей говорю по-нашему: пойдёшь со мной? Она говорит: пойду.

— А на что поменял?

— На немецкий овёс. — Яшка кивнул на сарай. — Там ещё мешок остался, я не донёс. Пусть уж им будет. За кобылу.

Кравчук бросил мешки, подошёл и обошёл кобылу кругом. Посмотрел зубы. Поднял заднюю ногу, посмотрел копыто. Постучал по нему пальцем.

— Кованая. — В голосе у старшины звучало что-то вроде нежности. — Лет семь. Хорошая лошадка. Товарищ командир! Транспорт!

— Вижу, старшина.

— Лейтенанта на ней везти можно! Волокушу сделаем. — Он уже доставал блокнот. — Записываю: «Лошадь гнедой масти, одна, трофейная…» Как её? У неё ж имя должно быть.

— Грета, — сказал Яшка. — На сбруе было написано.

— «…по кличке Грета», — старательно вывел Кравчук.

— Не Грета, — поправил Прохор Лукич, подходя с винтовкой на плече. — Гретой пусть у них называется. А у нас будет Грушка.

— Грушка, — согласился Яшка. — Грушка лучше.

Кравчук зачеркнул и исправил.

Прохор Лукич сел на камень у шлюза, достал кисет. Кисет был пустой. Он потряс его, заглянул внутрь и убрал обратно.

Дёмин, стоявший рядом, посмотрел на это. Помолчал. Потом отцепил от ремня собственный кисет — тот, в котором держал трофейный табак, самый лучший, — и бросил старику на колени.

— Держи, отец.

— А себе?

— У меня ещё есть.

У Дёмина больше не было. Я знал это точно, и Прохор Лукич, судя по его лицу, тоже понял. Но кисет взял.

— Ну, спасибо, сынок.

Дёмин постоял, пожевал травинку. Повернулся к Мохову, который как раз шёл мимо, и сунул ему полную обойму.

— На.

— Это чего?

— Это доплата. — Дёмин сплюнул травинку. — За будку.

Мохов взял обойму, посмотрел на неё, посмотрел на Дёмина.

— А гости как же?

— Гости — это кто в гости ходит. — Дёмин отвернулся. — А кто со мной на немца ходит — тот не гость. Иди, не маячь.

Утром все сидели вокруг котла.

Кравчук, раздавая кашу, пересчитал ложки и сверил со списком.

— Тридцать восемь едоков, — доложил он мне. — И лошадь.

— Лошадь кашу не ест, старшина.

— Лошадь ест овёс, товарищ командир. — Кравчук вздохнул, как человек, у которого с ведомостью что-то опять не сходится. — А овёс Яшка поменял.

Дёмин сидел на насыпи и гладил Грушку по шее. Кобыла тыкалась мордой ему в карман, надеясь на