Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

малого. Сели полукругом на корни, на вещмешки. Пограничники — слева, новенькие — справа. Горюнова поднесли поближе. Нина пристроилась на краю, с шитьём. Ковальский сел на свой чемодан. Даже Апанас пришёл, стал позади всех, опираясь на палку.

Каган прочистил горло.

Я ждал речи.

Каган начал читать.

Читал он всё подряд, с первой полосы, ровным учительским голосом. Про посевную в Гомельской области, где колхоз имени Кирова завершил прополку раньше срока. Про учения в Киевском округе. Про бои англичан в Сирии, где англичане наступают на Дамаск. Про новую школу в Минске, про то, что в Бобруйске открылся летний сад с танцплощадкой.

— «…Играет духовой оркестр, — прочитал Каган. — Вход с семи вечера».

— В Бобруйске? — переспросил кто-то справа.

— В Бобруйске. Я там в мае был, в отпуске. — Каган поднял глаза от газеты. — Оркестр так себе, трубы фальшивят. Но вальс могут.

Кто-то хмыкнул. Кто-то вздохнул.

Каган читал дальше. Про футбол: киевское «Динамо» принимает кого-то там в воскресенье, двадцать второго.

— Сыграли? — спросил Жорка.

— Не знаю. — Каган посмотрел на него поверх газеты. — Думаю, нет.

Потом шла программа кинотеатров. Каган прочитал её всю, со всеми сеансами. «Подкидыш» в «Победе». «Трактористы» в «Родине». «Волга-Волга».

— «Волга-Волга» я три раза смотрел, — сообщил Жорка на всю поляну.

— А я пять, — не удержался Мохов справа.

— Врёшь.

— Сам врёшь! Там про Стрелку…

Минуты три спорили про Стрелку всей поляной, через пустую полосу между пограничниками и новенькими. Прохор Лукич не видел ничего из перечисленного и держался за «Чапаева», которого вообще не было в программе. Дёмин оказался поклонником Орловой и яростно ее защищал. Касымов не смотрел ничего, зато рассказал, как в Ташкенте в кино вбежал ишак и сорвал сеанс. Смеялись все. Никита — и тот улыбнулся, коротко, в воротник.

Каган дождался тишины. Сложил газету, сначала вдвое, потом ещё.

— Вот, — сказал он негромко. — Это было девятнадцатого. Посевная, танцы, «Волга-Волга». Три дня до войны. Больше я вам ничего не скажу, потому что больше ничего не знаю. Где фронт — не знаю. Когда наши придут — не знаю. Знаю одно: всё, что тут написано, у нас забрали. И мы это будем возвращать. По кусочку. — Он постучал газетой по колену. — Начиная со вчерашнего хутора.

Он спрятал газету за голенище и натянул сапог.

— Всё. Вопросы?

Вопросов не было. Сидели и молчали, как после кино, когда свет уже зажгли, а вставать неохота.

Первым поднялся Жорка.

— Товарищ политрук. А про нас напишут? В газете?

— Напишут, — пообещал Каган. — Я напишу.

— Где?

— Пока — нигде. — Он подумал. — Бумагу найду — напишу.

Кравчук, сидевший рядом, вздохнул, полез за пазуху и достал блокнот. Тот самый, с ведомостями. Вырвал из середины четыре чистых листа и протянул Кагану.

— Под отчётность, — предупредил он. — Не на курево.

Я отошёл к Горюнову. Лейтенант лежал с закрытыми глазами и улыбался.

— Хороший политрук, — сказал он, не открывая глаз.

— Хороший.

— Лучше, чем у нас на заставе был. Тот всё больше про международное положение. — Горюнов открыл один глаз. — Про ишака он бы не дал рассказать.

4

Апанас вывел нас к каналу на вторые сутки, к вечеру.

Канал оказался широкий, с высокими насыпными берегами. Вода стояла тёмная, неподвижная. Мост был дальше на восток, под Телеханами, и там, по словам переводчика, стояла рота. А здесь, в шести верстах от моста, через канал шёл шлюз: каменные быки, деревянные ворота, поверх ворот — мостки с перилами. На нашей стороне — будка смотрителя, на той — сарай и коновязь.

У шлюза немцы поставили пост.

Смотрели мы с Семёном и Апанасом из ивняка до темноты. Немцев было пятеро: двое на мостках, один у будки, двое в сарае на том берегу. У коновязи — пароконная повозка, кони распряжены, жуют овёс из торб. Телефонный провод тянулся от будки вдоль насыпи на восток. Смена в восемь, судя по тому, как они засуетились, и пароль, которого мы не слышали.

— Обоз, — определил Семён. — Не строевые. Повозку на ночь оставили, утром дальше.

— Вброд где можно?

— Нельзя вброд. — Апанас сплюнул. — Там глыбко. Там раньше баржи ходили, при царе.

— Значит, через шлюз.

— Через шлюз, — подтвердил дед. — Больше негде. Вёрст на двадцать в обе стороны.

Вернувшись, я собрал всех, кто мог держать оружие, и рассказал, что видел. Показал на земле палкой: вот канал, вот шлюз, вот мостки, вот сарай. Люди слушали, придвинувшись. Новенькие — тоже, и тоже придвинувшись.

— Двое на мостках — ерунда. Беда в сарае. Двое в сарае на том берегу, и пока мы через мостки бежим, они нас по одному положат, как в тире. Надо, чтобы они из сарая вышли. И чтобы вышли не туда, куда смотрят мостки.

— Коней пугнуть, — сказал Яшка.

Все повернулись к нему. Яшка сидел на корточках, покусывая травинку, прямо как Дёмин.— Как пугнуть?

— Коней, начальник, пугнуть — дело простое. — Он пожал плечами. — Отвязать и под хвост. Тут коновязь, там дорога. Кони побегут по дороге, немцы побегут за конями. Ни один обозник, начальник, своих коней не бросит. Ему за коней голову оторвут.

— Отвяжешь тихо?

Яшка посмотрел на меня с жалостью.

— Начальник, я этим жил.

— А часовые на мостках?

— Часовые на мостках курят, — отозвался Прохор Лукич. — Я видел, когда воду набирал. Курят и огнём светят.

— И что?

— А то, что с того берега ихний огонёк за версту видно. — Старик прищурился. — В пятнадцатом году в окопах как говорили? Первый прикурил — германец увидел. Второй прикурил — германец прицелился. Третий прикурил — всё, получил. Они там по двое стоят. Пусть прикуривают, а я подожду.

— Сколько метров до мостков от ивняка?

— Метров полтораста. Сто шестьдесят. — Прохор Лукич пошевелил губами. — Я с полутораста в германскую в темноте белку не брал, врать не стану. А германца — брал.

Я оглядел всех.

— Ладно. Билет в один конец. Кто едет?

Первым поднял руку Яшка. Потом Прохор Лукич, спокойно, как на собрании. Потом Мохов, со своим пластырем на щеке. Потом двое Лукашиных вместе, — или один, я их так и не научился различать.