Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

стемнело. Поиграл трофейной гармошкой в кармане, вынимать не стал.

— Птичник. Они ж руки поднимали.

— Поднимали.

— Сегодня у немцев подняли. Завтра опять поднимут.

— Сегодня они подняли руки. А потом пошли с голыми руками на винтовки. Один с колуном, другой — вон. — Я кивнул на сосну, где сидел Мельников. — Посчитай, что больше весит.

Дёмин пожевал травинку.

— Посмотрим, — буркнул он и ушёл на пост.

Посмотрим, согласился я про себя. Лес рассудит.

Нас стало тридцать восемь.

Глава 8

1

Мельников копал с рассвета.

Когда я проснулся, яма под сосной уже доходила ему до пояса. Земля здесь была песчаная, с корнями. Корни он не рубил, а перерезал ножом, аккуратно, по одному.

— Помочь, сержант?

— Сам.

Помогать больше никто не лез. Лукашины подходили ещё ночью, оба. Мельников на них даже не посмотрел.

Яма вышла большая. Ступа и при жизни ни в одну дверь не проходил, не нагибаясь, и Мельников копал под него с запасом, будто боялся, что опять будет тесно.

Хоронили всем составом. Горюнова принесли на носилках и поставили у изголовья. Ступу завернули в плащ-палатку, какую дал Кравчук, — лучшую, без дыр. Старшина отдал её молча и в ведомость записывать не стал.

Опускали вшестером. Мельников держал край у головы.

— Кто скажет? — Горюнов посмотрел на меня.

— Пусть политрук. Он его знал.

Каган вышел к яме. Пилотку снял, помял в руках. Нос у него за ночь опал, зато под обоими глазами расплылась синева, и вид у политрука был такой, будто это его хоронят.

— Гаврила Ступа. Из Гомеля, грузчик с речной пристани. — Он помолчал. — Я его неделю знал. В первый день он нёс на себе раненого и два мешка. Раненого — на плечах, мешки — под мышками. Раненый потом умер, а мешки — ничего. Он потом говорил: жалко, что не наоборот.

Каган посмотрел в яму, надел пилотку и отошёл.

Засыпали по очереди, по три лопаты каждый. Лопата ходила по кругу. Когда дошла до Мельникова, он взял её и больше не отдал: засыпал до холмика и прихлопал.

Прохор Лукич вырезал на сосне зарубку и под ней ножом — «Г. Ступа. 3.VII.41». Буквы получились кривые, но глубокие.

— Чтоб нашли, — объяснил он. — После.

— Кто найдёт, дед? — Жорка шмыгнул носом.

— Кто-нибудь. — Прохор Лукич сложил нож. — Я в пятнадцатом году под Сморгонью вот так же резал. Не знаю, нашли или нет. А резать надо.

Жорка потоптался у холмика и сказал то, что давно вертелось у всех на языке, только вслух его никто говорить не собирался:

— Это ж его, значит, наш-то пулемёт…

Дёмин, не оборачиваясь, отвесил ему подзатыльник. Пилотка у Жорки съехала на нос.

— За что⁈

— Для профилактики.

Мельников отнёс лопату к моему вещмешку, сунул её под ремень, как было, и ушёл к своему МГ.

2

Завтракали двумя кучками.

Никто ничего не приказывал, само сложилось. Пограничники с Кравчуком и старыми, эшелонными, сели у большого котла. Новенькие — у малого, в сторонке. Между котлами было шагов десять, и через эти десять шагов никто не ходил.

Ложки у новеньких были свои, у половины — немецкие алюминиевые, из ранцев с хутора. Кравчук выдал им каши ровно по норме, с горкой не вышло ни у кого.

Дёмин обходил новеньких с патронами. Раздавал по пять штук на ствол.

— А чего пять? — возмутился один из серых.

Мохов, из Орши, щёку ему вчера распороло щепой, и Нина стянула её пластырем крест-накрест.

— У ваших по подсумку!

— Наши — наши, — пояснил Дёмин спокойно. — А вы — пока гости.

— Мы вчера немцев били!

— Вчера вы руки поднимали. — Дёмин дошёл до конца ряда и сунул остаток обоймы в карман. — А немцев били трое на опушке. Там все свои были, я считал.

Мохов вскочил. Прохор Лукич, не отрываясь от котелка, придержал его за ремень и усадил обратно. Сила в старике ещё водилась.

— Сиди.

— Дядь Прохор, так он же…

— Правильно он. — Прохор Лукич облизал ложку и убрал в голенище. — Я б тебе тоже пять дал. А Яшке — три.

— Чего это мне три? — обиделся Яшка.

— А ты и тремя наменяешь.

У малого котла засмеялись, и у большого кое-кто тоже. Сам Дёмин не смеялся. Он пожевал травинку, посмотрел на старика и ушёл на пост.

Я доел, отнёс котелок Кравчуку и присел у сосны рядом с Мельниковым. Тот чистил пулемёт. Он его уже чистил, когда я проснулся, и после похорон взялся по новой: разобрал до пружин, протёр каждую деталь, собирал медленно.

Посидели. Шомпол ходил в стволе туда-сюда.

— Команду давал я, товарищ сержант.

— Знаю.

— Значит, и этот мой.

Мельников вынул шомпол. Посмотрел на ветошь, чёрную от нагара, сменил её на чистую.

— Команда твоя. — Он вставил шомпол обратно. — Очередь моя.

Больше он ничего не сказал, и я тоже. Посидели ещё. Потом он собрал пулемёт, щёлкнул крышкой и положил МГ на колени и накрыл ладонью.

Горюнов с носилок всё это видел. Когда я проходил мимо, он поймал меня за рукав.

— Кашу видел?

— Двумя кучками.

— Долго так будет?

— До первого дела, товарищ лейтенант.

— А если дело до того не дойдёт? Приказом бы.

— Приказом ложку в один котёл не сунешь. Сунешь — только есть всё равно будут врозь.

Горюнов подумал и отпустил рукав.

— Ты мне потом ещё кое-что объяснишь, Сомов. Про «смотреть глазами».

— Так точно, товарищ лейтенант. Потом.

3

К полудню Каган попросил у меня час.

— Зачем?

— Политинформация.

— Лёва. — Я показал вокруг, на лес. — Какая политинформация? Сводок нет. Радио нет. Мы даже не знаем, где фронт.

— Сводок нет, — согласился он. — Газета есть.

Он сел на пенёк, стянул левый сапог и вытащил из-за голенища сложенную в восемь раз газету. Бумага была тёплая, сырая, продавленная на сгибах до дыр. Разворачивал он её бережно, как карту, и держал на весу, чтоб не порвалась.

— Девятнадцатое июня, — прочитал я вверх ногами. — Лёва, это ж до войны.

— Потому и берёг.

Сбор объявлять не пришлось — узнали сами, собрались сами: и у большого котла, и у