Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

институтов, от брака до печати; при этом в Гольдман изумляло то, что ее безудержная критика сочеталась с безграничным оптимизмом в отношении анархии. Именно Эмма Гольдман придала анархизму харизматичности. Она не политизировала жесткую логику, она отстаивала мечты. Скепсис она превратила в воинствующую веру, философию индивидуализма – в нечто большее, чем индивидуальность. Человека она считала воплощением естественного закона, «животворной силой»[394], а также – ссылаясь на Уолта Уитмена – «космосом»[395]. Анархизм не сводился к отвержению всех законов. Его задачей объявлялось «спасение человека»[396].

За время пребывания в Чикаго в 1914 году Маргарет Андерсон посетила две лекции Гольдман[397] и, как и многие другие, прониклась ее воодушевлением и идеализмом. Более того, Гольдман показала Андерсон, как можно соединить в единое целое радикальную политику и радикальное искусство: первая лекция была направлена против христианства, на второй же рассматривалась современная драматургия. Для Гольдман искусство было индивидуалистическим занятием, столь же созвучным анархизму, сколь и бомбы, и забастовки. Она читала лекции о Чехове и Ибсене, а также о Йейтсе, леди Грегори и Джордже Бернарде Шоу.

Иными словами, Эмма Гольдман воплощала в жизнь то, что Марсден и Паунд пытались воплотить в The Egoist, – и Маргарет Андерсон внезапно захотела воплощать то же самое в The Little Review. Выслушав выступления Гольдман, Андерсон как раз успела стать сторонницей анархизма непосредственно перед тем, как майский номер за 1914 год отправился в типографию[398]. Основывая журнал, Андерсон ничего не знала про Гольдман. Через полгода она принимала королеву анархии и ее сторонников-радикалов у себя в квартире[399].

Андерсон объявила, что кредо The Little Review звучит так: «Прикладной анархизм»[400], а философию Гольдман объявила высочайшим человеческим идеалом[401]. При всей высоте этого идеала в жизнь Андерсон его воплощала довольно легкомысленно. На Рождество 1914 года она вместе с подругой отменила право собственности, срубив рождественскую елку в тщательно ухоженном дворе у одного издателя. Через несколько дней прямо на железнодорожном вокзале констебль вручил Андерсон повестку в суд, и судья оштрафовал ее на десять долларов, несмотря на убедительные аргументы («Мы думали, мы в диком лесу!»[402]). Андерсон вновь закурила, стала носить брюки – и тем самым привлекла к себе, издательнице квазианархистского журнала, внимание всей Америки. Ее возражения цитировала The Washington Post: «Почему женщины не могут делать то, что им захочется? <…> Мы все скованы общественными условностями, и только взбунтовавшись, сбросим эти оковы. Лично я бунтую с восьми лет»[403]. Одна газета штата Миссисипи назвала мисс Андерсон «отсутствующим звеном в цепи человечества». Эта газета была не против мятежей и все же подчеркивала: «…но курение и длинные штаны для женщин – это уже слишком»[404].

Случались и менее безобидные бунты. В 1915 году в The Little Review опубликовали одну из речей Гольдман – она призывала народ готовиться к «свержению и капитализма, и государства»[405]. В том же году в штате Юта казнили рабочего-активиста за убийство, хотя доказательств его вины почти не было, и Андерсон выступила с протестом: «Почему никто не расстрелял губернатора Юты, прежде чем он расстрелял Джо Хилла?»[406] Заканчивает она статью с ноткой отчаяния: «Господи, ну почему никто не начнет революцию?» Подобные утверждения и в спокойные-то времена звучали бы провокативно. Публиковать подобное, когда растревоженная страна катилась к войне, было полным безрассудством. В редакцию The Little Review пришли полицейские и начали расследование[407].

Меценаты и рекламодатели испарились, как только журнал склонился к анархизму. Еще до конца 1914 года Андерсон выгнали из квартиры, и она перебралась в коммуну к северу от Чикаго, которую прозвали «издательским кварталом»[408] – здесь уже проживали сотрудники нескольких чикагских журналов, в том числе The Dial и Poetry. Когда после эскапады с рождественской елкой она лишилась и этого пристанища (елка принадлежала домовладельцу), Андерсон вместе с двумя своими сестрами поставила палатки на берегу озера Мичиган. В палатках были деревянные настилы и восточные ковры. Они жарили на костре кукурузу, пекли в золе картошку, белье и посуду терли песком («древнейшим стиральным порошком», как это называла Андерсон[409]). В течение полугода их навещали друзья. Шервуд Андерсон рассказывал у костра истории, другие писатели прикрепляли к палаткам стихи вместо валентинок.

В 1916 году Андерсон познакомилась с Джейн Хип. Та в первый момент показалась очень грозной: говорила хриплым голосом, владела револьвером, не спускала с собеседника сурового взгляда, у нее были короткие волосы, падавшие на широкий лоб, и полные губы, напоминавшие Андерсон Оскара Уайльда[410]. Родом Джейн Хип была из Топики в штате Канзас. Дом ее родителей находился рядом с лечебницей для душевнобольных, каковая, по словам Джейн, служила единственной достопримечательностью их городка[411]. На жизнь в канзасской глухомани она реагировала собственной повышенной экзотичностью. Воображала себе, что ее родовое гнездо находится за полярным кругом, там, где когда-то обитали ее предки по матери – норвежцы. Вместе с подругами надевала брюки, повязывала шейный платок, друг к другу они обращались «Ричард» и «Джеймс». Окончив школу, она уехала из Канзаса, изучала живопись в Чикагском художественном институте, подвизалась в чикагском Малом театре и посвятила свою жизнь красоте. «Я знаю, – писала она одной чикагской знакомой, – что, если бы каждый ощущал всю силу красоты, ощущал, что все красивое суть Бог, а все некрасивое не суть Бог, что женщина – самый точный символ Красоты, если бы каждый мог это увидеть, – не было бы в мире ни греха, ни скверны, ни несчастий»[412].

Маргарет Андерсон узнала себя в идеалистке-одиночке Джейн, а еще она никогда не слышала, чтобы кто-то говорил как она. Эмма Гольдман умела произносить зажигательные речи, Джейн же обладала особым даром собеседника. Андерсон когда-то считала, что говорить – это как выступать на сцене: читать лекцию семье, собравшейся на одном диване, – поэтому отправилась на ощупь искать истину. Декламировала стихи, цитировала философов, а Джейн никогда никого не цитировала[413]. Каждое ее высказывание было своего рода мимолетным откровением. Марти – так ее называла Джейн – записывала их разговоры и умоляла собеседницу дать материал в The Little Review[414]. Джейн поначалу отказывалась, но через некоторое время стала, по сути, художественным редактором журнала. Она изменила его дизайн[415], придумала новое оформление заголовков рубрик, отказалась от безликих бурых обложек в пользу ярких цветов и более продуманного макета. The Little Review перестал быть детищем одной только Маргарет Андерсон.

Джейн напомнила Андерсон, что революция – служанка искусства, а не наоборот, и, встретившись в июле с Гольдман, Андерсон поняла, что теперь они вращаются на разных орбитах. Идеи