Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

Английский издатель по имени Генри Визетелли[344] специализировался на выпуске реалистической прозы. В Vizetelli & Company вышли переводы Толстого, Достоевского, Гоголя, а также нескольких романов Золя, в том числе «Земли». В 1884-м ирландский писатель Джордж Мур, у которого застопорилось распространение первого романа, обратился в издательство с просьбой опубликовать его следующую книгу в формате «за два шиллинга»[345], что составляло менее одной десятой цены (специально завышенной) обычной книги. Визетелли публично похвалялся тем, что продал более миллиона экземпляров французских романов, что книг Золя у него в неделю уходит целая тысяча[346]. Когда лорд Теннисон, английский поэт-лауреат, заклеймил в стихах «пучину вод» Золя[347], очертания культурного противоречия проступили со всей очевидностью: дешевые иностранные книги Визетелли противостояли стандартизованным трехтомным романам, которым высокая цена обеспечивала культурную легитимность.

Ассоциация бдительности, пришедшая на смену ОИП, организовала бойкот Визетелли, развернула общественную кампанию, которая докатилась даже до парламента, – и в 1888 году издателя несколько раз обвинили в непристойном поведении за публикации Золя. Визетелли признал вину и был приговорен к трем месяцам тюремного заключения[348]. Все тиражи Золя уничтожили, а издательство, еще год назад процветавшее, обанкротилось.

После смерти Золя в 1902 году лондонские литературные журналы превозносили его как литературного корифея XIX века, а печатникам и издателям прежде всего вспоминалось всевластие обществ по искоренению пороков и их рвение в уничтожении сомнительных материалов, даже если те и именовались «искусством». И когда издатели и типографы принимались дотошно всматриваться в тексты Джойса, от «Дублинцев» до «Портрета» и «Улисса», перед глазами у них вставал отбывавший срок Визетелли. Джойс лишь усугубил ситуацию, сказав Джорджу Робертсу: худшее, что может получиться из издания «Дублинцев», – это если «какой-нибудь критик назовет меня "ирландским Золя"!»[349] Никто не горел желанием стать вторым Визетелли.

И все же мисс Уивер – чопорная, опрятная (ее регулярно принимали за квакершу) – была готова подвергнуть себя опасности ареста. Она была одной из восьми детей в набожной англиканской семье[350] и попеременно то смирно слушала отцовские молитвы, то доводила отца до исступления, лазая по деревьям, стенам и утесам в окрестностях их поместья в Чешире. В семье Уивер танцы были под запретом, равно как и излишняя роскошь, на стол не подавали никакой экзотики вроде спаржи[351], а чтение романов считалось праздным времяпрепровождением, которого по возможности надлежит избегать. Мисс Уивер, не таясь, поглощала книги Ральфа Уолдо Эмерсона, Оливера Уэнделла Холмса, Джона Стюарта Милля и им подобных, а вот романы прятала и от родителей, и от слуг. Когда ей было девятнадцать, мать застала ее за чтением «Адама Бида» Джордж Элиот[352]. Мать беспокоили и Джейн Остин с сестрами Бронте, но Элиот – еще больше. Тем более что Элиот в открытую жила с женатым мужчиной, а в романе «Адам Бид» рассказывалось о молодой женщине, которая рожает внебрачного ребенка и бросает его в поле умирать.

Миссис Уивер отправила дочь в ее комнату и велела оставаться внутри, пока не позовут. Мисс Уивер ждала тяжелого разговора с отцом, однако, когда ее наконец позвали на первый этаж, ее дожидался викарий из Хэмпстеда. Строгий реприманд со стороны англиканской церкви должен был внушить страх перед опасными романами, однако вместо этого чтение стало бунтом. А среди писателей были такие, ради кого стоило побороться.

Первое, что мисс Уивер услышала про мистера Джеймса Джойса: весь первый тираж «Дублинцев» был уничтожен в силу его невероятной непристойности[353]. Джойс почти на десять лет покинул Ирландию и, как позднее писала мисс Уивер Дора Марсден, приобрел «репутацию человека, перессорившегося со всем миром»[354]. В этом была своя притягательность. К тому моменту, когда мисс Уивер начала читать в The Egoist «Портрет», вокруг Джойса уже возникла определенная аура и из номера в номер формировался образ художника-индивидуалиста, который ни во что не ставит государство, церковь и условности.

На первых страницах романа изображен чувствительный мальчик со слабым зрением, который прячется под столом и наклеивает на внутреннюю сторону крышки парты в пансионе бумажки, где написано, сколько дней осталось до рождественских каникул. Дора Марсден писала как идеалистка и была склонна к абстракциям, против которых сама же и восставала. Джойс, напротив, обладал свойством, которое мисс Уивер не могла пока выразить в словах и неопределенно называла «исканиями проницательного духа»[355], способностью открыть «опаляющие истины» и добиться «изумительной проницательности». Она прочитала о борьбе Стивена Дедала с верой предков, о его походах в Ночной Город и побеге из Ирландии, чтобы, говоря словами самого Стивена, «в миллионный раз испытать встречу с неподдельной реальностью и выковать в кузне моей души несотворенное сознание моего народа»[356], – и была полностью очарована. Джойс – человек уязвимый, но никогда не станет размениваться на поверхностные красоты. Читая его текст, мисс Уивер сбегала от семейных молитв, взбиралась на самое высокое дерево, и перед ней открывался будоражащий вид на береговой обрыв и текущую под ним реку Уивер[357].

Незадачи с публикацией лишь усиливали притягательность Джойса, поскольку для мисс Уивер существовало лишь одно чувство, более всеобъемлющее, чем благоговение перед художественным талантом, – безоглядное сочувствие обиженным. Мисс Уивер и Эзра Паунд начали искать издателя для «Портрета» и сразу столкнулись со шквалом отказов – от Секера, Дженкинса и Дакворта. Герберт Кейп выразил надежду, что Джойс бросит этот роман и возьмется за что-то новое[358]. Грант Ричардс вернул мисс Уивер рукопись без каких-либо комментариев[359] (а в частном разговоре назвал книгу «безнадежной»[360]). Паунд отправил ее в Werner Laurie, Ltd., полагая, что там с терпимостью относятся к откровенности[361], но издатель написал в ответ, что публикация книги Джойса в Лондоне военного времени «решительно невозможна»[362], – он был так уверен в том, что ее запретят, что даже не стал рекомендовать других издателей. В январе 1916 года Паунд уговорил Дакворта рассмотреть роман повторно, и тот прислал беспощадный отклик:

Он слишком бессвязный, отрывочный, необузданный, в нем слишком много неудобоваримых вещей и неудобоваримых слов; иногда кажется, что их просто пихают читателю в лицо, преднамеренно, необоснованно. Взгляд писателя можно назвать «гнусноватым». Жизнь описана хорошо, эпоха представлена отчетливо, типажи и персонажи прорисованы на совесть, но целое слишком «нетрадиционно». <…> В конце текст полностью разваливается на куски; фрагменты слов и мыслей разодраны на части и падают на землю, как отсыревшие, невоспламенившиеся ракеты[363].

Паунда эти слова возмутили. «Ползают тут всякие гадины и марают нашу литературу своей слизью» – так он выразился в разговоре с посредником Джойса. Для Паунда отказ писателю вроде