Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

отклик на оскорбительную журнальную статью. В 1915 году Эзра Паунд получил письмо от возмущенного подписчика The New Age, который оказался одним из крупнейших нью-йоркских коллекционеров. Джон Куинн был адвокатом по финансовым вопросам, имел связи на Уолл-стрит, в Таммани-Холл и Вашингтоне. В 36 лет он открыл собственную юридическую фирму и трудился не покладая рук. Диктовал письма и меморандумы стенографистам, сидевшим вокруг его рабочего стола в конторе на Нассо-стрит, а в конце дня один из помощников тащил кожаный портфель, набитый непросмотренными документами, в квартиру Куинна с видом на Центральный парк – это была его работа на вечер. Утром приходил еще один стенографист и писал под диктовку, пока Куинн одевался и брился[427].

Плоды своей деятельности Джон Куинн вкладывал в модернизм. Бесценный досуг тратил на коллекционирование картин и рукописей, за которые порой платил цену выше рыночной[428]. В 1912 году помог официально объединиться группе нью-йоркских художников-неформалов, которые откололись от замшелой Национальной академии дизайна, помог им найти место для самой амбициозной художественной выставки за несколько десятилетий[429]. Выставка проходила в недавно построенном здании арсенала 69-го полка Нью-Йоркской национальной гвардии (Куинну очень импонировало то, что полк этот был известен как «боевые ирландцы»). Огромное внутреннее помещение разбили на 18 залов, завесили перегородки мешковиной и втиснули внутрь максимальное количество работ. Рядом с работами признанных мастеров, такими как Моне и Ренуар, повесили произведения радикальных новаторов – Кандинского, Матисса, Мунка, Дюшана, а также двух молодых художников, именовавших себя кубистами: Брака и Пикассо.

Джон Куинн предоставил для этой выставки, получившей название Арсенальной, наибольшее число картин[430]. Экспонировалось 77 работ из его коллекции, в том числе полотно Гогена, автопортрет Ван Гога и один из портретов жены Сезанна. На открытии Куинн объявил выставку «эпохальным событием в истории американского искусства… самой полной экспозицией в мире за последние четверть века»[431]. Надо сказать, это было преуменьшением[432]. На выставке постимпрессионистов, которая всколыхнула Лондон в 1910 году, было представлено менее 250 работ 25 художников[433]. Арсенальная же выставка включала в себя около 1300 работ более чем 300 авторов[434], и одного ее масштаба было достаточно, чтобы произвести фурор. В первый же вечер экспозицию посетили четыре тысячи человек, а к концу турне в Бостон и Чикаго (там сожгли Матисса и Бранкузи – вернее, их чучела) свидетелями монументального обзора общепризнанного и экспериментального искусства стали 300 000 зрителей[435].

Тедди Рузвельт, приятель Джона Куинна, усмотрел в этом начинании «налет слабоумия» – его пугало проникновение в Америку «европейских экстремистов»[436]. Тем не менее Арсенальная выставка показала, что художественный мир Нью-Йорка наконец-то достиг совершеннолетия, а также бесповоротно изменила американский рынок произведений искусства. До 1913 года вкусы Куинна были достаточно консервативны, но после выставки он воспылал энтузиазмом к более дерзким работам, а аппетиты его оказались столь масштабными, что рябь пошла по всему рынку. Услышав, что Куинн с утра пораньше отправился за покупками, один коллекционер из Чикаго примчался в Нью-Йорк и потратил почти столько же[437]. В 1914 году Куинн скупил больше произведений, чем любой другой американец[438], и перебрался в более просторную квартиру у западной стороны Центрального парка, только чтобы все их там сложить (развесить было попросту невозможно).

И вот, прочитав в 1915 году статью Эзры Паунда, в которой высмеивались американские коллекционеры, покупавшие устаревшие картины и рукописи, Куинн подумал, что Паунд имеет в виду конкретно его, и решил отстоять свою честь покровителя «живых» художников[439], написав Паунду письмо. «Если существует в этой стране более "живой" коллекционер подлинного современного искусства, я, человек со скромными средствами, очень бы хотел с ним познакомиться»[440]. Он, по собственным словам, помогал художникам, как никто другой. Выступал в Конгрессе, добивался благосклонности политиков, проводил кампанию в прессе с целью отменить заградительные пошлины на ввоз художественных ценностей – более того, сам написал закон о новых тарифах[441]. Раньше американские коллекционеры платили пошлину в 15%, теперь же, покупая работы напрямую у художников, они могли ввозить их бесплатно.

Эзра Паунд быстро сообразил, с каким человеком имеет дело. Куинн не просто был неравнодушен к искусству, у него имелись необходимые средства и связи для создания новых произведений. В ответном письме Паунд принес Куинну свои извинения. «Если бы было больше таких, как вы, наш ренессанс бы не приостановился»[442], – написал он, словом «наш» включив Куинна в число своих. После пары писем Паунд заговорил конкретнее. Если бы он, Паунд, стал издателем литературного журнала, где публикуют тексты, от которых отказались все остальные, на какую поддержку мог бы он рассчитывать в Нью-Йорке? «Существуют ли там какие, чтоб их, дамские сборища, где комитетствуют и пытаются что-то продавать?» В Лондоне военного времени ему пытаются заткнуть рот, единственный выход – полный финансовый и редакторский контроль над собственным изданием. Разумеется, Паунд не был заинтересован в помощи дамских комитетов. Он искал мецената и воздействовал на Джона Куинна продуманными комплиментами и попытками раззадорить: «Я не хочу массового признания, я в нем не нуждаюсь, мне нужно, скажем, тысяча или две новых подписчиков. Есть ли кто в Нью-Йорке (за исключением некоего Дж. К.), кто не полный трусссс?»[443]

Лондона было недостаточно. Без «официального органа» в Нью-Йорке ренессанс Паунда свелся бы к очередному мелкомасштабному эксперименту, занятной сноске в хронике развития западной культуры, он же хотел оставить неизгладимый след в мировых центрах силы. Паунд представлял себе журнал, который собрал бы разрозненных писателей в одном месте и регулярно знакомил бы с их творчеством избранную аудиторию – «остальные просто бараны»[444], считал Паунд. Этот журнал не станет дополнением к вортицизму. Он станет самим вортицизмом. Паунд писал Куинну, что они опубликуют все произведения Джеймса Джойса, все романы Д. Г. Лоуренса, рассказы Уиндема Льюиса и стихи «молодого парнишки по имени Элиот… Я в некотором роде его открыл»[445]. Паунд заверял Куинна, что «Джойс, пожалуй, самый значительный прозаик моего поколения»[446]. Вряд ли Куинн читал Джойса, поскольку имя его было известно только в узком кругу читателей The Egoist – он был крайне значимым прозаиком, о котором никто не слышал, – но Куинн вспомнил, что слышал разговор Йейтса и Джорджа Расселла о молодом человеке по фамилии Джойс, когда приезжал в Дублин в 1904 году[447], – и то, что они тогда высказали, произвело сильное впечатление на состоятельного американца.

Паунд стал придумывать название журнала[448]. «Альянс». «Водоворот». «Молот». План будущего издания он отправил Куинну, чтобы тот показал его потенциальным спонсорам, там, в частности, имелся список будущих авторов (преимущественно мужчин). «Мне кажется, читающие