Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

пожалуй, всего модернизма стал домодельный чикагский ежемесячник под названием The Little Review, собравший вокруг себя небольшой, но тесный кружок читателей, предававшихся обсуждениям Ницше, Бергсона и Герберта Уэллса. Наряду с обзором первых в Чикаго выборов, на которых женщины получили право голоса (отчего взлетела явка избирателей-мужчин), в нем появлялись заголовки вроде «Феминизм и новая музыка»[378]. В The Little Review за долгие годы собрался выдающийся коллектив авторов: Хемингуэй, Йейтс, Элиот, Джуна Барнс, Шервуд Андерсон, Марианна Мур, Уильям Карлос Уильямс, Уоллес Стивенс – и это еще не все. В нем же печатались репродукции Бранкузи, Кокто и Пикабиа.

Одним из главных активов журнала стал безоглядный энтузиазм его основательницы Маргарет Андерсон – женщины, которой предстояло представить публике «Улисса» со всеми его противоречиями. В мартовском выпуске 1915 года Андерсон – возможно, первой из всех женщин – выступила в печати в защиту разнообразия отношений, высказавшись против того, что людей «ежедневно пытают и распинают за выбор, потому что они осуществляют его вразрез с правилами традиционной морали»[379]. «Отношения между людьми у нас наказуемы так же, как убийство или ограбление», – писала она. К изящной даме-издателю подходили прямо на улице и спрашивали: «Это вы Маргарет Андерсон? Поздравляем!»[380] В The Little Review небольшим, но постоянным потоком текли письма от родственных душ в Вайоминге, Канзасе и Онтарио. «Мне кажется, я нашел единомышленников… уверен, что вы станете сердцем новой эпохи словесности – если вы действительно такая»[381].

Маргарет Андерсон вспоминала, что решение основать собственный журнал пришло к ней среди ночи, как озарение: «Я настаиваю на том, чтобы каждый миг жизни был наполнен вдохновением»[382]. Проблема заключалась в том, что ни у кого не было времени и упорства проделывать всю ту работу, которой вдохновение требовало. «Если у меня будет журнал, – размышляла Андерсон, – все мое время будет заполнено самыми замечательными разговорами, какие может предложить мироздание». Андерсон впервые попробовала себя в журнальном деле в 1910 году в качестве младшего редактора The Dial[383] – она освоила типографскую премудрость, но потом нежеланное внимание со стороны издателя вынудило ее уволиться. Впрочем, она успела осознать, какое это безрассудство – затевать собственный журнал. В смысле поиска финансирования и соблюдения сроков она оказалась в безнадежном положении. Почти ничего не понимала в верстке, маркетинге и рекламе, а еще у нее не было денег.

Что имелось, так это убеждения. Она съездила в Бостон и Нью-Йорк, выудила 450 долларов у скептически настроенных менеджеров по рекламе в весьма разных местах – Houghton Mifflin, Scribner’s и Goodyear («В жизни шин занялся новый рассвет»[384]). В главном литературном салоне Чикаго, «Комнатке», она провела ужин для сбора пожертвований. Писательница по имени Юнис Тиетьенс вспоминает, как Андерсон «стояла, изливая такие потоки воодушевления и энтузиазма, что сумела увлечь нас всех мечтой о журнале, где будут властвовать Искусство с большой буквы и Красота с еще большей буквы»[385]. Андерсон удалось обзавестись несколькими меценатами, включая Девитта Винга, большого поклонника Ницше[386] и наблюдения за птицами[387]: он пообещал оплачивать аренду помещения для редакции и типографские счета.

В марте 1914 года имя Маргарет Андерсон появилось на обложке первого номера The Little Review. Слово little, «малый», не было уменьшительным. Оно предполагало интимность. Название печатали на полоске веленевой бумаги, которую потом вручную наклеивали на простую бурую обложку[388], а на первых же страницах было помещено воодушевленное обращение редактора:

Если вам случалось читать стихи с ощущением, что это ваша религия, если вы набредали на белизну Венеры в глубинах тусклого зала, если видели, как ранним утром птица с огромными белыми крыльями летит прямо в розовый свет солнца… если вам доводилось пережить такое и переживание длилось, пока вы от восторга не лишались дара речи, тогда вы поймете, почему мы хотим сделать все это более привычным и повседневным для тех, кто нас читает[389].

Андерсон выросла в Индиане, училась в Западном женском колледже штата Огайо – филиале колледжа Маунт-Холиок. На рубеже веков университетское образование оставалось для девушек редкостью, диплом все еще служил лишь свидетельством состоятельности семейства, в лучшем случае – паллиативом для умненькой молодой женщины, которую воротило от институтов для благородных девиц. Сразу после окончания учебы родители привезли Андерсон обратно в Индиану, и там, в комнате на втором этаже с видом на кусты сирени, она начала замышлять следующий побег[390]. Она печатала на машинке двадцатистраничные письма, где перечисляла все обиды, которые ей ежедневно наносили в семье, и рано утром оставляла их у отца на письменном столе – пусть прочитает при первой возможности. Экземпляры, отпечатанные под копирку, ложились сестрам на кровать.

Когда подвернулась возможность писать книжные рецензии для небольшого еженедельного христианского издания в Чикаго, Андерсон собрала все семейство и подробно обосновала необходимость своего отъезда, будто выступая перед восторженной толпой. Через несколько недель, когда отец узнал, что дочь его курит сигареты и набрала долгов в кондитерском магазине, он рванул прямиком в чикагскую Ассоциацию молодых христианок и упаковал ее вещи[391]. Андерсон дала клятву снова сбежать из Индианы и, по ее собственным словам, «завоевать мир»[392].

Сигареты и долги в кондитерской были мелочью в сравнении со знакомством с Эммой Гольдман, самой известной анархисткой в США. В то время американцы считали анархизм даже более страшной угрозой демократии, чем социализм. И не без причины. В 1901 году некий молодой человек, якобы вдохновленный примером Гольдман, завернул в носовой платок револьвер, подошел на выставке в Буффало к президенту Мак-Кинли и дважды выстрелил ему в живот. Два года спустя Тедди Рузвельт подписал закон, позволявший сажать за решетку или депортировать анархистов, не имеющих гражданства; после этого Гольдман, уроженка России, перешла на нелегальное положение.

Но преследования лишь сделали Эмму Гольдман еще непримиримее. Когда в 1906 году она вышла из подполья, на ее лекции по всей стране собирались тысячи человек, а к 1914-му – мир как раз собирался начать войну, причины которой были мутными, – ясность суждений Гольдман приобрела особую притягательность. Она изъяснялась проникновенными максимами: человеческая личность спонтанна и свободна. Правительства принуждают и удушают. «За эксплуатацией, насилием и преступлениями стоит государство»[393], – утверждала она. Причем правительство, по ее мнению, даже не было неизбежным злом. Оно только притворялось, что способно бороться с преступностью и бедностью, а на самом деле оно же их и порождало, коверкая личность, добрую от природы, надуманными законами. Если мы верим в то, что государство поддерживает порядок, способствующий свободе личности, то государство нас просто дурачит.

Механизм подавления воплощен в корпорациях, церквях и целом ряде