Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

американцы уже по горло сыты гинекократией, пора завести журнал для мужчин»[449], – делится он своими мыслями с Куинном. Журналы давно уже пользовались репутацией женского царства[450] – и содержание, и реклама были обращены к прекрасному полу, и Паунд решил вторгнуться в эту область.

Паунд сообщил Куинну, что надо сделать официальное заявление: «Женщинам запрещается писать для этого журнала». Разумеется, у них с первого же момента появятся заклятые враги. «НО! – Паунд ожесточенно стучал по клавишам пишущей машинки. – В большинстве бед американских журналов (а до того и в загнивании средневековой литературы) повинны (и были повинны) женщины»[451] – женщины обоих полов, подчеркивал он. Их журнал – вне зависимости от названия – будет бороться с феминизацией культуры. Закончив письмо, Паунд сообразил, что даже отправлять его – и то опасно, и прибавил крупными буквами внизу страницы:

ЕСЛИ ЭТОТ ДОКУМЕНТ

ПОПАДЕТ ИЗ ваших РУК

В РУКИ МОИХ ВРАГОВ,

Я УМРУ ОТ ГОЛОДА

ИЛИ БУДУ ПОВЕШЕН СРАЗУ.

Куинн, видимо, правильно оценил ситуацию. Как раз подобными выходками Эзра Паунд испортил отношения со многими лондонцами, однако за хамством явно стояло предложение дружбы. Юный бунтарь продемонстрировал Куинну свою уязвимость.

Сексизм был одной из граней элитарности Паунда, а элитарность не только придавала ему наглости, но и способствовала безграничной обязательности. В мире, где царит посредственность, на людей, наделенных особым талантом, возложена особая ответственность. Паунд считал, что будущее цивилизации зависит от авангарда культуры, который ведет баранов вперед. Искусство высоких стандартов – это не роскошь и не развлечение, отгороженное от повседневных дел под названием «жизнь». Оно и есть то самое дело жизни. По сути, Первая мировая война началась из-за плохой литературы. Паунд писал в The Egoist, что воинственность Германии – это результат «полного отсутствия приличной прозы на немецком языке»[452]. «Ясность и здравость мысли проистекает из ясной прозы. <…> Народу, не способному ясно писать, нельзя доверять ни правление, ни даже мышление». Бомбы и пули над Европой были следствием плохих стихов и романов.

С элитарностью Паунда имелась одна проблема – деньги. Прожить за счет тех немногочисленных подписчиков, которые рисовались в воображении Паунда, было невозможно, поэтому он решил отказаться от рыночной модели и завести себе покровителя в духе итальянского Возрождения: художники будут зарабатывать не на потворстве баранам, а на воспитании аристократов вкуса[453]. По его мнению, подобной аристократии срочно был нужен не скованный условностями журнал, покровителям которого не было бы дела до продаж, популярности и хороших манер. Паунд постепенно переиначивал понятия Куинна о покровительстве. Он хотел, чтобы Куинн бросил покупать картины и рукописи маститых или умерших творцов и начал поддерживать молодежь. Тогда он перестанет быть просто наблюдателем и приобретателем собственности вроде Изабеллы Стюарт Гарднер. Если на деньги мецената приобретаются время и пища, то меценат, по мнению Паунда, «встает на один уровень с художником, он встраивает искусство в мир. Он творит»[454]. Паунд затягивал Куинна в этот водоворот.

В 1916 году Куинн начал собирать с инвесторов взносы для журнала Паунда, подчеркнув, что редакторы должны пользоваться «полной свободой»[455]. Куинн лично выплатил Паунду сто фунтов за год работы в The Egoist, упомянув, что, если понадобится больше, тому стоит только сказать. Начало вышло недурное. В апреле 1916-го Паунд, ничего не сказав Джойсу, попросил Куинна прислать тому денег. Джойс бежал с семьей в Цюрих, где у него не было ни учеников, ни дохода, и находился в отчаянном положении. «Он десять лет преподавал в Триесте, – писал Паунд Куинну, – чтобы писать так, как считает нужным, не прислушиваться к редакторам и сохранять независимость. С места его согнала война, он болен, страдает от глазного ревматизма или чего-то в этом роде – временно ослеп или настолько лишился зрения, что не может выполнять почти никакую работу»[456]. Художники уже много лет донимали Куинна подобными просьбами, а тут еще Эзра Паунд начал ходатайствовать за своих друзей.

Но Куинн уже разделял амбиции Паунда. К лету 1916 года он был готов открыть редакции журнала в Лондоне и Нью-Йорке. Хотел, чтобы каждый номер состоял из 96–128 страниц, что существенно больше, чем 30 или 40, о которых мечтал Паунд. Куинн полагал, что себестоимость каждого номера должна составлять 50 центов вместо 35. Он подсчитал общие затраты (около 6880 долларов в год), мысленно прошерстил список потенциальных благотворителей и стал искать единомышленников. «Нам бы немножко дикости и немножко свирепства»[457], – описал он это другу.

Но планы эти не сбылись. Паунд не смог управлять изданием журнала – ему не хватало терпения, коммерческой и деловой хватки: оказалось, что для завоевания мира недостаточно топора и державы. Разумеется, проще было взять уже существующий журнал, чем начинать с нуля. В ноябре 1916 года Паунд просмотрел несколько номеров The Little Review – мисс Андерсон добросовестно прислала ему подборку. Паунд в ответ написал, что журнал ее «вроде как на подъеме», но по-прежнему «довольно непоследователен и неразборчив»[458]. Она опубликовала его послание. Журнал делался все лучше. В нем печатались ошеломляющие материалы об анархизме и тюремные письма Эммы Гольдман, при этом в номере за июнь–июль 16 страниц было посвящено имажизму – чему предшествовало 45 страниц почтенной литературы. А вот в номере за август 1916 года было всего 25 страниц, и внимание Паунда привлекла редакционная статья Андерсон «Настоящий журнал»:

Терпеть не могу компромиссы и все же иду на них в каждом номере, помещая материалы, которые «так, ничего», «не лишены интереса» или «важные». Больше такого не будет. Если окажется, что для сентябрьского номера у меня есть всего одна прекрасная вещь, журнал все равно выйдет, просто все остальные страницы останутся пустыми.

Давайте же с нами, вы, все![459]

Паунд открыл сентябрьский номер и увидел, что Андерсон выполнила свое обещание. Первая половина страниц осталась пустой. Тут-то ему и пришло в голову, что единственный человек, который хоть что-то в чем-то соображает, – это женщина.

У Эзры Паунда появился способ познакомить американцев с произведениями Джойса, но для начала эти произведения нужно было поправить. Увидев пустые страницы The Little Review, он тут же написал Маргарет Андерсон и спросил, может ли чем-то ей помочь. Опирались они на одно и то же: эксперимент, свободу мысли и индивидуализм[460]. Издательница The Little Review была прямолинейна, бескомпромиссна и готова принять помощь Паунда. У нее образовалось две тысячи подписчиков – ему именно столько и требовалось[461]. The Little Review отчаянно нуждался в деньгах и новых материалах, а у Паунда имелись Джон Куинн и бесспорное молодое дарование.