Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

непреклонный отказ за всю свою карьеру: «Публикацию книги Maunsel & Company не рассматривает… даже если исключить сомнительные фрагменты, останется риск, что какие-то из них будут пропущены»[328]. А если они все-таки рассмотрят возможность издания рассказов – а они не рассмотрят, – Джойсу придется внести залог в тысячу фунтов (умопомрачительная сумма) на случай судебного преследования. И это было еще не все. Робертс заявил, что Джойс нарушил условия договора, сдав ему «откровенно клеветническую» рукопись, и пригрозил подать на того в суд с требованием возместить расходы по печати книги, которую отказался выпустить в свет. Джойс, в надежде, что книгу удастся переплести и издать в Лондоне, отправился в типографию на О’Коннелл-стрит[329], где пожилой краснолицый мужчина по имени Фальконер выдал ему пробный экземпляр, но передать отпечатанные листы отказался – за любую цену[330]. После ухода Джойса Фальконер вдвоем с подручным-шотландцем уничтожили все отпечатанные листы «Дублинцев». Их не сожгли. Их гильотинировали[331].

Девять лет борьбы за издание «Дублинцев» стали для Джойса первым уроком того, как государство контролирует печатное слово. Иногда в помещение врывались полицейские и жгли книги, но чаще речь шла о принуждении и запугивании. Одной угрозы административного или уголовного преследования хватало, чтобы издательство, типография или книжный магазин – все они попадали под обвинение – снимали книгу с продажи. Даже если речь не шла об уголовном преследовании, владельцы небольших издательств вроде Ричардса и Робертса беспокоились о том, что критики, журналисты и клирики усмотрят в книге непристойность, забьют тревогу и спровоцируют протесты и бойкоты, которые доведут их до банкротства.

Во время войны власть британской цензуры лишь укрепилась. В 1915 году лондонская полиция конфисковала тысячу экземпляров «Радуги» Д. Г. Лоуренса («монотонной фаллической пустоши», как выразилась London Daily News[332]) со склада уважаемого издателя Мэтьюэна и сожгла их. При этом конфискации и сожжения были не самой страшной угрозой: британские власти открыто давали понять, что готовы сажать в тюрьму за распространение безнравственных материалов и не собираются подстраиваться под издателей и типографов, заявлявших, что непристойность – это «искусство».

Непристойное поведение давно преследовалось по закону, однако конкретные законы, запрещавшие выпуск аморальных книг, появились в Великобритании и США только в XIX веке, когда сошлись воедино растущая грамотность и урбанизация, породив бойкую торговлю публикациями, доступными по цене для молодежи и городской бедноты. «Аморальная» литература получила в середине XIX века достаточно широкое распространение, чтобы вызвать у блюстителей нравственности панику, кульминацией которой стало принятие Закона о непристойных публикациях 1857 года[333]. Лорд Кэмпбелл, председатель Суда королевской скамьи, составил законопроект, позволявший полицейским (при наличии ордера) заходить в частные дома и конторы (если понадобится – без разрешения), проводить обыск и изымать безнравственную литературу. Если она предназначалась для продажи или распространения, судья имел право отправить владельца изъятого за решетку, а сами непристойные материалы сжечь. Закон этот давал полицейским полномочия, о каких двадцатью годами ранее англичане даже и помыслить не могли. Раньше право на обыск и конфискацию имели только таможенники и военные, однако все более многочисленная лондонская полиция – которой до 1829 года не существовало вовсе – внезапно получила в свои руки ту же власть.

До 1857 года полицейские имели право действовать аналогичным образом только в неофициальных игорных заведениях[334] и на судах, находившихся в акватории Темзы и перевозивших оружие[335]. Закон о непристойных публикациях дал полиции право пролистывать книги и бумаги в любом доме, магазине или частном учреждении – для этого было достаточно одной жалобы любого гражданина[336]. Внимание правительства сместилось с преступников на слова. Причем мало было посадить нарушителей за решетку. Книги необходимо было отследить и сжечь, при этом закон не делал различий между печатниками, издателями и книгопродавцами – вот почему типографы мисс Уивер стремились вычеркнуть все подозрительные слова.

И все же в Законе о непристойных публикациях никак не конкретизировалось, что именно надлежит искать, отбирать и уничтожать, то есть непристойностью становилось то, что ею сочли бы наиболее ревностные служители закона. В средневикторианскую эпоху в этом не видели проблемы. Во время парламентских дебатов по поводу Закона о непристойных публикациях лорд Кэмпбелл размахивал «Дамой с камелиями» Александра Дюма как примером аморальной книги, которая тем не менее не подлежала запрету. По его словам, закон был направлен против книг, «лишенных художественных достоинств и духовности»[337], и у читателей были все основания полагать, что так оно и останется. Литературный Лондон не протестовал против этого закона, поскольку никто и подумать не мог, что под него подпадет – причем безосновательно – хоть один английский роман[338]. К середине века в английской словесности царила такая чопорность, что само упоминание секса по определению противоречило творческому замыслу – нормальный писатель о подобных вещах не говорил вовсе. Существовали почтенные романы авторства Диккенса, Троллопа, Теккерея и им подобных – и существовала порнография.

Впрочем, все сетования на Закон о непристойных публикациях были малопродуктивными, так как подлинная власть, на которой зиждился режим цензуры, принадлежала вовсе не полиции. Она принадлежала лондонскому Обществу по искоренению пороков (ОИП), которое в 1802 году объявило войну непристойным и крамольным текстам. Два года спустя в Обществе уже насчитывалось около 900 членов, и к середине века оно по большому счету полностью осуществляло надзор за исполнением законов о безнравственности[339]. ОИП формировало общественное мнение и запугивало издателей позором и потенциальными бойкотами. Состоявшие на жалованье агенты проводили подпольные расследования и, если обнаруживали особенно непотребные книги (например, произведения Томаса Пейна)[340], выдвигали обвинения и сажали провинившихся за решетку. Общество совместно с лордом Кэмпбеллом разработало проект Закона о непристойных публикациях[341], а потом, не теряя времени, принялось внедрять его в жизнь. В 1817 году в суде оказались несколько десятков порнографов[342]. В год принятия закона под преследования попали 159 человек, и случаев оправдания почти не было – дело кончалось штрафами, конфискациями, тюремными сроками и каторжными работами.

К концу XIX века находившаяся на подъеме британская литературная жизнь оказалась в тенетах стандартов, заданных ОИП еще в 1850-е годы. Все шире становился диапазон книг, в которых сексуальность рассматривалась с позиций искусства, науки, психологии и гигиены, закон же распространил свое влияние за пределы подпольного рынка порнографии. В 1880-е годы Британию охватила мода на произведения французских писателей-реалистов – Флобера, Мопассана и Золя, которые в своем неприукрашенном изображении повседневной жизни рабочего класса шли куда дальше, чем благопристойные британские романисты. В одном печально известном пассаже из «Земли» Эмиля Золя девушка ведет свою корову на случку на соседнюю ферму: «Она решительно подняла руку и охватила всей ладонью член быка, подняла его кверху, и тот одним усилием вошел внутрь до самого конца»