Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

как птица. Он сменил диск и опять бил, бил из автомата… И когда кончился второй диск, пудовые запоры вывалились на землю. Мы разом распахнули дверь. Черная дыра. Потом на пороге показалась худая девушка, и на лбу у нее не было штемпеля. Что было дальше – описывать невозможно. Только все плохо кончилось.

Неподалеку торчали трубы завода. Какая-то шальная немецкая батарея начала обстрел. Снова кромешный ад. Их много было тогда, ненужных обстрелов. Когда все кончилось, никого не осталось. Только несколько убитых лагерников – остальные разбежались. А рядом со мной лежал наш прапорщик. Светлый такой, как живой. Маленький осколок вошел ему в кадык, и кровь лилась на мокрую землю. Я тогда подумал: как бы френч его не испачкался и белый подворотничок. Он очень чистенький был, этот мальчик. Он мне был как младший братишка.

Дальше я ничего не помню. Помню только, как раздел я его, и обмыл, и схоронил его на холмике у фольварка, выбрав место посуше, и как не знал, какой памятник поставить на могиле, – будь что будет! – поставил крест из двух ржавых труб, связал их проволокой. Еще помню, как шел пешком в сторону их частей и как подумал, что первый их солдат прикончит меня, если увидит, что я несу офицерскую форму с орденами и с документами. И как просидел всю ночь у костра, и все глядел на френч младшего лейтенанта, и все казалось, что это меня убили и осталась от меня только форма с погонами. А потом взял и переоделся в его форму, сначала только для того, чтобы живым добраться до их частей, а потом, когда увидел себя в зеркале в форме прапорщика и в орденах, я подумал: будь что будет – хоть день да мой! Я тоже совсем обезумел, Коля, но ты поймешь, больше некому.

В зеркале я увидел себя в госпитале – это была первая советская часть, которую я встретил, и они меня приняли за своего. Документы все были при мне, и на них не было фотографий. Меня накормили, и я провел у них вечер, напился и пел старинные романсы. На три часа забыл все, забыл, кто я есть, и все меня любили. Вспомнил только тогда, когда одна медицинская сестра с серыми глазами спросила меня, почему я в скромных чинах, хотя лет мне уже много: „Наверно, вы из учителей?“ И я ответил: „Да, я учитель географии из дальнего села в Сибири“. И тут я ушел от них и написал письмо с объяснением всего, что произошло. Чтобы оставить им все и уйти.

Я так и сделал. Только задержался еще на час. Вижу, все они в большом зале госпиталя играют в „бутылочку“. Помнишь, гимназическая игра? Крутят бутылку на полу: на кого покажет горлышко, того и целуют. Чепуха, конечно, но меня потрясло. Прошли полмира и играют в «бутылочку», как дети! И военные девушки краснеют и смеются боязливо, когда надо целоваться. Ты же знаешь, я всегда умел показывать фокусы. Тут я постарался как следует: бутылка всегда останавливалась так, что целовались те двое, которые на самом деле этого хотели, – я ведь приметливый. Я тогда понял, что, если доведется жить, стану фокусником, чтобы хорошие люди верили, что все бывает. А потом я вышел в ночную темень, и переоделся в свое старое, и оставил форму этого мальчика с письмом и документами и поцеловал погон за то, что я двое суток был офицером-освободителем. А потом я вспомнил, кто я есть, – никто не поверит никогда, как все было, – и обнимал морду какой-то коняги, стоявшей у стены на привязи, и плакал, что опять Россия мелькнула передо мной, как сон золотой. Все, Коля. Больше рассказывать не о чем. Остальное ты знаешь.

Арбат и его переулки я узнал. Площадь изменили, но, говорят, недавно. А потом, когда я вошел в переулки, – меня охватила тоска. Никого, конечно, я не застал, только места кое-какие знакомые. И конечно, надежда была бессмысленной. Только напрасная трата денег и боль в сердце по ночам в гостинице. Так что сиди на месте и не рыпайся, Коля, если не хочешь пережить такое же. Черт возьми, когда вечереет, когда с девятого этажа гостиницы видны крыши домов и полет голубей над Александровским садом, тогда становится ясно, что все уходит.

Я рассказал этим девушкам чистую правду. Я их обманул только в одном. Я им сказал, что я уже советский, что мне дали подданство. Если разобраться, это не было ложью, это была просто мечта. И еще мне не хотелось их огорчать, ведь я им понравился. Я же знал, что уезжаю, но мне хотелось, чтобы они верили, что чудеса бывают. В общем, если очень хотеть, то они действительно бывают. Просто с возрастом, очевидно, отвыкаешь хотеть, как полагается. Когда мы попрощались, одна из них, самая курносая, сказала: „Желаю вам удачи в новой жизни. Я сама удачливая, у меня рука легкая. Я даже в лотерею выигрываю“. Я ей хотел ответить, что свой лотерейный билет она вытащила еще лет пятьдесят тому назад.

Когда я подавал прошение о подданстве, со мной разговаривали долго и как-то слишком спокойно. Ответа нет. Осталось только взять обратно документы.

Р. S. Уезжать не хочется, Коля. Лучше бы не приезжал.

В. К.

Р. Р. S. Коля! Я остаюсь! У меня подданство. У меня адрес. У меня паспорт, не вид на жительство, Коля.

Советский паспорт! Приезжай, Коля, буду свидетелем, я же знаю тебя с детства.

Твой Всеволод»

Город под водой

Мы сидели в пустой комнате, и ничего не нужно было делать, все уже было сделано.

Участковый Гаврилов закурил цигарку, и я заметила, что желтые пальцы у него дрожат.

Он поймал мой взгляд, я отвернулась и увидела в окно, как из-за реки через мост, потом по главной улице двигалась сплошная колонна переселенцев и к ней из боковых переулков, из домов подходили люди, выскакивали машины, мотоциклы и телеги, выжидали момента, вклинивались в колонну и уходили из города.

Наверно, в городе оставались люди, но впечатление было такое, что уходили все. Ревели грузовики, мычал скот, который гнали из зареченских колхозов. За рекой стоял дым от горящего консервного завода, и пахло печеными яблоками.

Гаврилов поймал мой взгляд и сказал:

– Пойдем, в машину посажу.

Мы вышли на улицу, и мне хотелось запомнить все – афишные тумбы, зеленые буквы афиши – состязание борцов в цирке-шапито, и номера домов, и дурацкий фонтан – мальчик душит гуся, – и клумбу, через которую кто-то проехал на телеге. И я вдруг вспомнила, что это мой первый рабочий день и я еще не водила ни одной экскурсии по городу и уже, наверное, никогда не поведу.