Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

дославянское, идущее еще из «скифской» эпохи происхождение некоторых топографических имен, в том числе самого Киева, и терминов социального быта; им же установлена связь летописного предания об основании Киева с древнейшими преданиями Закавказья348.

В более поздний период русские были непосредственными соседями Кавказа.

Некоторые арабские писатели – современники хазарского владычества в Южной России сообщают о поселениях славян в бассейнах Дона и Донца; в историческое время видим поселения славян в Тмутаракани (Шахматов).

Общеизвестны в то же время связи древней Руси с Грецией и с Болгарией, причем мы можем говорить еще о дохристианских связях.

Нашествие половцев заставило русских отступить к северу, но культурные связи России с Кавказом не прервались.

Мы знаем о влиянии грузинской архитектуры на русскую архитектуру. Грузинское оружие также было в ходу в России.

Те шапки-шлемы, которые у нас назывались ерихонскими, без сомнения, юргенского, то есть грузинского происхождения. Из ерихонского красного железа сделан был, например, шлем великого князя Александра Ярославича Невского. Шлем этот, богато насеченный золотом, вероятно, принадлежал когда-нибудь одному из древних князей Грузии. Сейчас он хранится в Московской Оружейной палате. Там же хранится грузинской работы ерихонская шапка князя Федора Ивановича Мстиславского. Ерихонский шлем был и у Алексея Михайловича – «вывозу Афанасия Ивановича Прончищева». У Алексея же Михайловича была серебряная грузинская кольчуга.

Мы говорим сейчас только о вещах музейно известных. Но они иллюстрируют явления общего характера. У старой России были непосредственные связи с Грузией. Так, например, царица Тамара имела мужем русского князя – сына Юрия Долгорукого.

Исторически необходимо рассматривать историю Руси в связи с грузинской историей, тем более что эти два народа связаны общим влиянием Византии – единоверной для них обоих.

Историю же Византии, в свою очередь, нельзя понять без точного анализа славянской истории. Общеизвестно влияние славянского обычного права на кодекс Юстиниана. Сама военная история Византии и даже религиозная борьба Византии непонятны без учета борьбы разнородных племенных групп, в числе которых славянство – одна из самых значительных.

Романы или исследования, которые знакомят нас с историей Грузии и Византии, нам очень нужны и интересны. Романы Гамсахурдиа являются в этом смысле одним из первых починов.

Задача, которая стоит перед романистом-историком, чрезвычайно сложна. Он попадает в более или менее отдаленную от нас эпоху, и перед ним возникает опасность изобразить ее упрощенно, то есть показать ее только дикой и варварской, не учтя, что в то же время и в этой эпохе были свои законы нравственности, отличные от наших, и свои взаимоотношения людей. Даже племенные обозначения не могут быть с легкостью перенесены в наше время из времен XI–XII вв. Обычная ошибка буржуазных историков состоит в том, что старую семью они представляют себе как современную – моногамную, но варварскую. Там, где семья уже приняла современные формы, надолго остаются пережитки древнего брака, который, однако, мы не можем и не должны называть просто явлением варварства. В Грузии, например, в районе Пшавии, сохранились следы таких отношений между мужчиной и женщиной, которые при всей своей необычности для современника и сейчас производят на него впечатление поэтичности. Мы чувствуем, что попали в сферу иной, может быть, более высоко организованной нравственности, хотя и исчезающей, моментами даже вырождающейся. К быту и нравам пшавов или хевсуров неверно подходить с точки зрения нравов современных больших городов. Но и исходя только из представления о моногамии и земельной собственности нельзя понять древности. Это установил еще Фурье.

Фридрих Энгельс своей работой «Происхождение семьи, частной собственности и государства» показал, как нужно анализировать прошлое. В сущности говоря, мы еще не имеем в новой истории романов, в которых было бы прослежено историческое изменение основ нравственности. Только в сказках, даже в сказках Перро, сохранились, несмотря на века и обработки, отзвуки этого. В них заметны иные человеческие отношения – не современные. И это редко понимают писатели.

Энгельс писал по этому поводу:

В одном письме, написанном весною 1882 г., Маркс в самых резких выражениях отзывается о полном искажении первобытной эпохи в вагнеровском тексте «Нибелунгов». «Слыхано ли было когда-нибудь, чтобы брат обнимал сестру как супругу?» Этим вагнеровским «богам сладострастия», которые совсем по-современному придают своим любовным похождениям бо́льшую пикантность некоторой дозой кровосмесительства, Маркс отвечает: «В первобытную эпоху сестра была женой, и это было нравственно». (Примечание к 4‑му изданию.)349

Если не понять этого, то можно впасть в натурализм. Мы будем описывать факты, удивляясь их эротической грубости, и тут дело не в том – будет ли наша эротика в литературе сознательным обманом читателя или явится она следствием писательского самообмана, заблуждения. Так или иначе, здесь будет ошибка. Мы будем передавать чуждую для нас систему запретов, чуждую нравственность, нравственность прошлого как отсутствие всякой нравственности, всяких запретов. Иначе говоря, вольно или невольно мы изобразим наших предков не людьми.

Еще одна опасность таится перед историком, который пишет романы из времен начала нашего тысячелетья. Материала мало, и материал книжен. Шахматов указывал на глубокую книжность русской летописи. Он говорил, как много в ней домыслов и подчиненности изложения заранее данным предпосылкам. Это относится не только к русской летописи. Издатель грузинских летописей Броссе говорил об элементах недостоверности грузинской летописи.

Византийские историки, в частности Комнин и сама Анна Комнин, писали со своей точки зрения на очень условном языке. Поэтому их мало прочесть – их надо еще понять. Необходимо сказать вообще, что мы знаем сейчас историю Египта лучше, чем знал ее Геродот, потому что только наше время создало археологию и науку о языке. Мы знаем греческую историю лучше Фукидида, тем более что Фукидид не ставил себе задачей передать исторический факт. И, конечно, русскую историю мы знаем лучше Нестора Летописца, хотя мы и многого не знали бы без него.

Современный создатель исторического романа, так же как и современный историк, не столько цитирует источники, сколько изучает их, владея искусством чтенья.

Перед нами памятники, обычно созданные церковью, феодалами, – памятники противоречивые. Горький говорил на Первом съезде писателей:

Имеется полное основание надеяться, что когда история культуры будет написана марксистами, – мы убедимся, что роль буржуазии в процессе культурного творчества сильно преувеличена, а в области литературы – особенно сильно.

С полным правом мы можем отнести это и к искусству феодализма. Мы не должны думать, что искусство эпохи феодализма целиком создано самими феодалами. Это легко проследить по архитектуре, тесно связанной с ремеслом и народными традициями. Это явствует и из литературы. Правда, академик Марр в книге «Яфетическая теория» (1928), указывая на глубокое различие языков разных социальных групп Грузии, говорит:

…грузинский язык не один, их два – феодальный, древнелитературный, и массовый, вернее, ставший массовым, народным, позднее выдвигающийся в широкий общественный обиход через мелкую знать и буржуазию, население мелких средневековых городов Грузии. Разница между двумя социальными, явно, языками одной и той же, предполагается, нации, значительна, как ни ослаблена она «взаимодействием языков», собственно, господством сначала отмиравшей древней знати, вовсе и «этнической», resp. социально не тождественной с картвелами-грузинами, а иберами, с ее заодно отмиравшим языком, и впоследствии же возобладанием занявшей господствующее положение легкой знати да буржуазии мелких городов, с XIX века возобладанием помещичьего дворянства, далее все падавшего, и крестьянства да рабочих (стр. 152).

Но и наиболее высокие произведения той эпохи создавались под неоспоримым влиянием народного искусства. Марр в той же книге пишет, что

…народный размер поэзии четверостишиями у грузин, яфетического народа, нашедший свое высшее развитие до не превзойденной никем виртуозности в творении Шоты из Рустава