Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

начальником строительства и владельцем подобающей для ее красоты квартиры в любом цивилизованном центре страны.

А когда все так и случилось, как она неожиданно пожелала, то она заявила, что с нее хватит, и что в новой квартире начнет новую жизнь с новым человеком, у которого есть совсем новые идеи для будущей жизни, и что ее личному прошлому, то есть директору, нет места в этой новой-новой жизни.

И тогда директор понял, почему его собственное прошлое смотрело на него с усиливающимся неодобрением: в том образце новой стадионной жизни, о которой он грезил, этому прошлому тоже не находилось места.

В этом образцовом мире со стеклянной крышей не находилось места изнуряющему физическому труду, но не находилось места и любви к неистовой работе. На этих придуманных им асфальтированных дорожках не прорастала также любовь к земле и к живности, ее заселяющей, и куда-то улетучивалась песня.

И директор понял, что свой образец жизни он может попытаться выстроить только на голом месте.

Но поскольку таковых не нашлось, он выбрал место, по его мнению, захудалое, и доживающее свой век в безвестности, и не нужное никому.

Он ошибался и на этот раз. Это место оказалось нужным тем людям, которые там проживали.

И когда директор попытался лихим наскоком взять эту неуловимую крепость, она ответила ему непредсказуемым сопротивлением.

Нет, городок не был против новой жизни, наоборот, ждал ее с нетерпением. Но только он считал, что новая жизнь должна исходить из того, что произрастало от века в этих местах, что рожь и пшеница – это не сорняки, мешаюшие произрастать ананасам, а самостоятельные культуры в букете человеческих культур.

И что, стало быть, образец новой жизни должен быть не надет на городок, как чужие штаны, а выращен как его собственная кожа – где грубая и мозолистая, а где нежная и упругая, как ветер, но своя.

Городок был вовсе не против промышленности. Он был за промышленность. Просто он хотел, чтобы промышленность использовала то умение, которое он сам накопил. Потому что все новое нуждается не только в работе, но главным образом в работнике.

А у работника есть талант и достоинство. И потому он не терпит фанаберии и ждет, что используют именно его возможно-сти.

(От автора. Вообще-то, это точно. И даже в физкультуре так. Если нагрузка не выше возможностей, получается атлет. Если выше – инвалид. Любой тренер это знает. Но он же знает, из кого сделать бегуна, а из кого штангиста. Одному дано то, другому это. Если развивать то и это, выходит чемпион. Но если перепутать то и это, то надо увольнять тренера.)

И тогда директор вспомнил малявинский рисунок женщины в платке – единственное, что, кроме справочников, он не отдал жене, уплывающей в еще более новую жизнь, правда, без стадионов, но с антиквариатом, люстрами и отдыхом на потусторонних пляжах Черного моря, И мысль о том, что, возможно, электронике придется приспосабливаться к Миноге, а не Миноге к электронике, не показалась ему на этот раз такой уж чрезвычайно шаловливой или даже абсурдной.

И тогда директор вспомнил два разговора, которые, как ему казалось прежде, не повлияли на его судьбу. Но так ему казалось прежде. А теперь он вдруг понял, что из-за них он и очутился в этом неопределенном городке и только начинает быть счастливым.

Однажды, когда он уже перешел в строительную область, он встретился с физиком Аносовым, бывшим прежде его научным руководителем, с которым у них сложились товарищеские отношения.

После первых же «Ну как ты? А как ты?» Аносов понял, что с директором творится неладное. И позвал его к себе.

Директор к тому времени уже ослабел от семейной жизни и потому, потеряв мужество, вдруг обрел откровенность.

Аносов выслушал его внимательно и гневно, увел к себе в кабинет и сказал проснувшимся домашним:

– Закройте дверь!

Потом уселся напротив директора и наклонился к нему:

– Кто-то сказал – чтобы не делать глупостей, одного ума мало.

– О-ой… – сморщился директор. – Не надо. Только не надо…

– Но ведь действительно мало…

– Не философствуй, я тебя умоляю, – сказал директор. – Я знаю все слова, ты знаешь все слова, все знают все слова.

– Ну если так… – сказал Аносов и спросил: – Володя, а как ты относишься к понятию «народ»?

– Перестань, – сказал директор.

– Слушай, – сказал Аносов. – Я хочу знать – фундаментальное это для тебя понятие или так, пустой звук?

– Ты выпил, что ли? – спросил директор. – А ну дыхни!.. Ты никогда не был демагогом…

Аносов стукнул кулаком по столу.

– Ты знаешь все слова! – сказал он сдавленным голосом. – Все слова ты знаешь!.. А что за словами? Что?!. Есть за этими словами высокий закон или нет?

– Я верю в законы термодинамики, – сказал директор. – Они могут быть выражены математически. А понятие «народ» формализации не поддается…

– Ты… – сказал Аносов с презрением. – Ты… физик… С каких пор ты стал бояться неопределенности? Этого фундаментального понятия физики?

И второй разговор вспомнил директор. В нем мелькнуло слово «Сиринга».

Директор когда-то в гостях у профессора Филидорова, который занимался изучением термодинамических процессов в живом организме, познакомился с неистовым изобретателем Сапожниковым, которого недавно взяли в филидоровский институт.

Это был бесшабашный, как показалось директору, человек, который утверждал, что Время – это основная материя, из которой произошли все остальные ее виды, и дискретные тела в том числе; он проектировал абсолютный для земных условий двигатель, и практически вечный и экологически безвредный, выдвинул идею лечения рака мощным резонансом, губительным для раковых клеток и безвредным для остальных. А также придумал страну Посейдонию, и как в этой Посейдонии был единый язык свиста, позволяющий общаться с животными и понятный всем людям на земле, и что якобы следы той Посейдонии сохранились в виде так называемого Сильбо-Гомера и других свистовых языков в некоторых горных местностях, а также в мифах о том, как Аполлон со струнной кифарой попрал простодушную свирель бога Пана, покровителя стад и нецивилизованных плясок. И эта свирель, сделанная из тростника, называлась «сиринга», и на ней сейчас играют в молдавских селах и называют ее «най».

Директор, помнится, спросил Сапожникова: почему он всем этим занимается? На что Сапожников ответил:

– Очень хочется.

Потом подумал и добавил:

– Это во-первых.

– А во-вторых? – неосторожно спросил директор.

– А во-вторых, – ответил Сапожников, – потому что резонанс, которым надо лечиться, надо искать в звуковом диапазоне, поскольку от хорошей музыки коровы лучше доятся, а самая древняя музыка – это духовая, а не струнная или тем более электронная, и, кроме того, на солнце обнаружили излучение в звуковом диапазоне, а согласитесь, что солнце если не порождает, то поддерживает жизнь на земле. И надо же что-то со всем этим