Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

пар моих драгоценных накладных ресниц, но я всегда говорю: «Non importa, non importa» (они все повторяют дважды), – и он достает следующую пару. Потом размазывает жидкий клей на ленте большой кисточкой, так что он заливает все ресницы, и наклеивает на глаза, слишком близко к углам, и я делаю ему знак, что их нужно раздвинуть. Он тянет ленту, которая теперь прилипла к моему веку и ресницам, и говорит: «Va bene». Мои глаза превратились в щелочки, но я понимаю, что время уходит, и тоже говорю: «Va bene». Гример удаляется, и я сдираю ресницы и достаю новую пару, потому что эти испачканы клеем и он так долго держал их своими влажными, горячими руками, что они торчат в разные стороны. Теперь я встаю на час раньше и гримируюсь сама. Но он настаивает, что должен заняться бровями, упирается кулаком мне в щеку и крутит им, пока рисует брови, а у меня всё перекашивается внутри. Еще он любит похлопывать меня по лицу, от подбородка к глазам, поверх светлого грима, влажными от темного грима пальцами. Мне пришлось это прекратить: слово «Стоп!» они все понимают.

Вчера съемочная группа повезла меня на ужин в Сен-Поль-де-Ванс на итальянском гоночном автомобиле, очень быстром. Там я наконец познакомилась с юным Коксинелем, точной копией Мэрилин Монро, за исключением того, что голос у него лучше. Он поет в Жуан-ле-Пен, и как-нибудь нужно туда заехать, когда следующее утро у меня будет свободно от съемок. Естественно, я не удержалась и заглянула в прелестное декольте «ее» вечернего платья – это было нечто. «Гитлер принял бы их за гланды!» Видела бы ты реакцию американцев, Тейлора и его жены, а также Гиляроффа (у него было больше причин, чем у кого-либо)! Мы сфотографировались вместе. Я пришлю тебе фотографию. Жаль, что я не надела фрак – это было бы гораздо смешнее.

До нас дошли слухи, что Грейс вернулась в Замок, и Гилярофф клянется, что звонил ей, но я подозреваю, что он просто хочет произвести на меня впечатление. Он, чрезвычайно предан ей, как и все из MGM, что выглядит очень мило. У меня апартаменты из нескольких комнат, и если бы ты могла привезти детей – хорошо бы вывезти их на воздух, хотя, возможно, и не на здешний воздух, который, впрочем, тоже не очень живительный.

Люблю тебя

Мэсси

Прямой эфир на телевидении сдавал свои позиции, что было неизбежным. В Америке с ее разными часовыми поясами невозможно иметь одних и тех же спонсоров и одинаковые сценарии. Поэтому театральные постановки и другие категории переехали в Голливуд и в кино, а киностудии, которые так боялись телевидения и паниковали – в преддверии неминуемой смерти Голливуда, – внезапно открыли для себя совершенно новую отрасль, где их блестящие технологии могли обрести новую жизнь.

Я стала перемещаться с одного побережья на другое. Я не распаковывала чемоданы и превратилась в гостя в собственном доме. О том, чтобы переехать в рай с бассейном у дома, не могло быть и речи, хотя выглядело это очень заманчиво. Муж работал в Нью-Йорке, я одна знала, какие опасности таятся для брака в подобном переезде. По этой же причине я для своей профессиональной деятельности использовала фамилию мужа – чтобы Билла не называли «мистер Мэнтон», подобно тому, как моего отца называли «мистер Дитрих». Мне повезло, что фамилия Рива очень хорошо сочеталась с именем Мария. Если ваш талант настолько силен, что вы уже не властны над ним, то в любви и на войне все средства хороши. Вы ничем не можете себе помочь. Но мой актерский талант не относился к категории «прекрасного чудовища», и поэтому его можно было спокойно отодвинуть в сторону, не испытывая сожалений, что пришлось отказаться от чего-то ценного. Я полетела в Лос-Анджелес, снялась еще в одном большом шоу – и на этом моя карьера закончилась. В возрасте тридцати одного года я образумилась. Благодаря Биллу наши сыновья очень хорошо перенесли отсутствие матери и встретили мое неожиданное возвращение со сдержанной благодарностью. Мой муж тоже не выказал бурных чувств. Оценил ли он? Еще как! Он был так благодарен!

Моя мать переехала в Рим для съемок в студии. Теперь, когда фильм был почти закончен, в ее письмах сквозило недовольство собой и уныние:

10 сентября 1956 года

Ну? Я уже на финишной прямой – еще четыре дня, и все закончится. Ненавижу себя за то, что поддалась усталости и расстроенным нервам и испортила столько дней, для себя и для работы. Но я просто не могла бороться с этим одна. Я чувствовала себя такой потерянной, и это невозможно скрыть. На этот раз причиной чрезмерной самокритики был вовсе не мой перфекционизм. Я почти не обращала внимания на одежду. Просто одевалась и забывала. И это тоже заметно. Что не так уж плохо. Я хотела играть в этом фильме легко, быстро и беззаботно. Мне казалось, это единственный способ справиться с неинтересной ролью. Никогда не думала, что мне придется защищать реализм от итальянских кинорежиссеров. Но я была вынуждена сражаться за каждый дюйм на этом пути, и мне очень мешали все их старомодные методы съемок. Но боюсь, я сражалась недостаточно упорно. Я устала – а может, поддерживать хорошее настроение и одновременно сражаться просто невозможно. Хотя все они были очаровательны. Просто они не представляли, на что я способна, если не чувствую себя стреноженной. Кроме того, Де Сика и Тейлор по-разному видели и меня саму, и мою роль. Де Сика говорит, что у меня лицо Дузе и что ему нравится окружающая меня меланхолия, а Тейлору требуется циничная Femme du Monde [18]. И обоим не нужна «любовь». Ну, надеюсь, я дала обоим то, что они хотели. Мне трудно полностью забыть то, что мне говорят прямо перед включением камеры. А Тейлор всегда выкладывает свои пожелания именно в этот момент.

При непосредственной съемке у нас нет возможности по нескольку раз просматривать собранный вместе отснятый материал. Поэтому при дубляже я снова и снова смотрела на себя в разных фрагментах, замечая явные ошибки и сбои ритма. Это было похоже на пытку – повторять ту же ошибку просто потому, что губы движутся, и ты должна успевать за ними.

Я худая как селедка, и после того, как мы перешли в студию, оператор снимает меня неудачно, подчеркивая, а не скрывая это. При импровизированном освещении в Монте-Карло я выглядела гораздо лучше. Кроме того, лондонский «Техниколор» обнаружил, что у нашего