Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

мины, чтобы заморить Вену голодом и заставить капитулировать; Триест опустел. Трамваи исчезли: провода конфисковали на нужды армии, следом исчезли экипажи и бычьи повозки, а многоязычные вопли в барах сменились воплями военных, требовавших документы. Солдаты, которых еще не призвали на действительную службу, патрулировали улицы, и с плеч у них свисали на бечевках винтовки, оставшиеся от Франко-прусской войны[258]. Стук их башмаков отдавался эхом от закрытых ставнями витрин в Читта-Веккья. Собор Святого Иуста, стоящий на вершине холма над Старым городом, в полдень отбрасывал тень на соседние улицы, и в квартирке на одной из этих улиц, где в спальне и на стульях в гостиной были навалены книги, Джеймс Джойс работал над совершенно новым текстом[259].

«Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва»[260]. В первых главах «Улисса» Джойс вспоминает дни, проведенные с Оливером Гогарти (Быком Маллиганом) в башне Мартелло в Сэндикоуве – до отъезда с Норой из Ирландии. Первую главу Джойс закончил 16 июня 1915 года[261], и это явно был нелегкий труд. В тот же самый день школа Берлица, где он преподавал, закрылась на неопределенный срок. Большинство учителей были призваны в армию, из учеников кто пошел добровольцем, кто бежал. Обстрелы и авианалеты подбирались к Триесту все ближе[262], Джойс же все глубже закапывался в текст романа. Он сочинял диалог двух молодых людей, разыгрывающийся на площадке у парапета башни, а в это время жители Триеста собирались группами на берегу моря и вслушивались в звуки стрельбы, доносившиеся из городка неподалеку. Жившие в Триесте австрийцы передразнивали боевой клич итальянцев: «Avanti, Cagoia!»[263] – «Вперед, улитки!»[264] С каждым взрывом они радовались все громче.

Город – австрийский порт с итальянским населением и по преимуществу славянской полицией – раздирало на куски. Когда пришла новость, что Италия объявила войну Австро-Венгрии, на улицах появились шайки австрийцев, они нападали на итальянских националистов, громили итальянские рестораны и кафе[265]. Матросы изуродовали памятник Верди на одной из площадей, а когда они же жгли редакции проитальянских газет, полиция просто наблюдала со стороны. Семейство Джойс попало в список граждан недружественных стран, и Стэнни, который не скрывал своих проитальянских взглядов, был арестован и помещен в лагерь для интернированных[266]. К концу мая власти Триеста распустили городской совет, ввели тотальную цензуру прессы и переписки, провели массовую депортацию итальянцев и объявили, что город в осаде. После того как ушел последний поезд в Италию, Триест превратился в тюрьму под открытым небом. Магазины закрылись. Перед последней работающей булочной с ночи выстраивались очереди, цены на продукты взлетели[267]. «Войну выиграет тот, у кого останется последний мешок муки»[268], – подытожил Джойс.

В принципе, время было самое неподходящее для написания романа, тем более столь масштабного, как «Улисс». В 1915 году Джойс, безработный муж и отец двух детей, оказался у самой линии фронта в беспрецедентной нищете. «Портрет» так и не опубликовали, а «Дублинцы» появились в продаже за две недели до убийства эрцгерцога. К концу 1914 года разошлось всего 499 экземпляров (120 из которых Джойс был обязан выкупить сам)[269], после чего продажи практически встали. За первую половину 1915 года распродали только 26 экземпляров[270]. За вторую куплено всего семь.

«Улисс» начинался как прихоть. Поначалу речь шла о рассказе, добавлении к «Дублинцам»[271]. Альфред Хантер – одинокий доброжелательный дублинский еврей, который когда-то поднял Джойса из грязи в парке Святого Стефана, – должен был превратиться в героя Троянской войны, персонажа великого гомеровского эпоса, царя Итаки Улисса. Сравнение Хантера с Улиссом прекрасно подходило для рассказа, однако замысел непредсказуемым образом разросся. В 1914 году Джойс начал собирать свои мысли в единое целое[272]. Он перенес события древнего эпоса «Одиссеи» в Дублин: похороны на кладбище в Гласневине стали сошествием в Аид. Квартирка его друга Бирна на Экклс-стрит – дворцом Улисса в Итаке, а барменши из отеля «Ормонд» – сиренами. Джойс придумал Улиссу имя: Леопольд Блум. Стивен Дедал стал Телемахом, сыном Улисса. Стивен был сыном, утратившим отца, а Блум – отцом, ищущим путь к сыну. Жена его Молли сделалась Пенелопой, терпеливо ожидающей возвращения мужа с Троянской войны.

К началу ХХ века сама идея эпического романа уже считалась устаревшей. «Одиссея» воплощала в себе сущность целостной цивилизации, а если война и смогла что продемонстрировать, так это раздробленность Европы. Ирландская «Одиссея» должна была стать эпосом-насмешкой, повествованием, в котором через отсылки к Античности высмеивалось то, во что цивилизация превратилась. Джойс с озорным азартом выстраивал для эпоса новую сцену – неряшливый и грязный Дублин. Дублинский Улисс – никакой не царь, а газетный рекламный агент, и домой он возвращается не к верной ему царице, а к жене, которая в тот же день ему изменила. Рассматривать жизнь Леопольда Блума через призму приключений Улисса – значило вглядываться в ХХ век сквозь треснувшее зеркало Античности.

Другой волнующей затеей для Джойса стало развоплощение быта современного города. Он постоянно нырял в глубину веков, перемещаясь от мирского к мифическому и обратно. Много лет размышлял о том, как проблеск откровения становится мигом, обнажающим «душу обычнейших предметов»[273], как это называет Стивен Дедал. Однако в «Улиссе» тот же Стивен говорит нам, что «минуты высшего воодушевления» позволяют прозревать будущее. «Итак, в будущем, которое сестра прошлого, я, может быть, снова увижу себя сидящим здесь, как сейчас, но только глазами того, кем я буду тогда»[274]. И наша суть, и наши поступки – все приобретает более долговечный смысл в свете запоздалых прозрений, которые, в свою очередь, становятся пищей для более отдаленных моментов. Эпифания принадлежит будущему. Вокруг Триеста рвались бомбы, и в этой обстановке Джойс видел молодого дублинца, которым был раньше. Так оно случается и с цивилизациями, рассказывающими свои истории. Дублин, переступивший порог ХХ века, смог наконец оглянуться и увидеть себя на гомеровской сцене.

К этому Джойс добавил еще один уровень сложности – то, что связывает воедино различные порядки величия современного мира. «Улисс» – не эпос, действие которого развертывается на протяжении многих лет, он спрессован до одного дня. В XXI веке циркадный роман кажется чем-то естественным. Мы привыкли к мельканию репортажей в прямом эфире, новостной ленте событий, обновлениям статусов и круглосуточным циклам новостей, приучающих нас к мысли, что глобальные события разворачиваются в пределах одного дня. Но в 1915 году сама мысль, что один день – это подходящий временной промежуток для большого романа и что в таких малых пределах может уместиться образец всей культуры, выглядела, мягко говоря, экзотично. До «Улисса» существовало несколько романов, действие которых