Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

в Москве Бог знает откуда какой-то мистик, высокий старик-швед с пышной бородой, длинными волосами, как-то странно одетый. Он был принят у многих наших друзей. На этот раз он оказался на балу у Бердяевых. Я была слишком увлечена танцами в кружке молодежи, чтобы подходить к нему и его слушать, но знаю, о чем он говорил, со слов Лидии Юдифовны (Бердяевой – А.К.): “Вот, вы все радуетесь, встречаете Новый год. Слепые! Наступает ужасная пора. Кровавый 1914 год открывает катаклизм, целый мир рушится…” И прочее в этом духе»[1985].

Эти мемуары можно дополнить воспоминаниями самого Н.А. Бердяева, который написал в «Самопознании», что «таинственный швед» поселился у них в доме за несколько дней до новогоднего бала: «Очень запомнился мне один очень яркий человеческий образ. Однажды вошел к нам в столовую во время завтрака таинственный человек. Все почувствовали странность его появления. Это был nordischer Mensch (человек нордического типа – А.К.), напоминающий викинга: огромного роста, очень красивый, но уже среднего возраста, с падающими на плечи кудрями, одетый в плащ. На улице он ходил без шляпы. Когда мы ходили с ним по Москве, то он обращал на себя всеобщее внимание… Он оказался шведским врачом Любеком. Он специально был направлен ко мне и проникся ко мне большой симпатией. Более всего поражал Любек своей проницательностью, близкой к ясновидению… Любек встречал с нами Новый год, это был канун 1914 года… Было большое общество, и все пытались делать предсказания на следующий год. О войне никто не думал. Любек сделал следующее предсказание. В наступающем году начнется страшная мировая война, Россия потерпит, поражение и будет обрезана в своей территории, после этого будет революция»[1986]. Сбылось впоследствии и другое предсказание д-ра Любека – о том, что сам Бердяев скоро станет профессором Московского университета! Тогда это тоже казалось немыслимым: ведь Бердяев не имел не только докторской, но и магистерской степени. Тем не менее, в 1920 г. это случилось!

В Москве до начала 1960-х гг. существовал еще один «бердяевский адрес» – дом Аделаиды Герцык и ее мужа Д. Е. Жуковского в Кречетниковском переулке[1987], где Николай Александрович, приезжая в Москву из имения Бабаки под Харьковом, несколько раз останавливался в первую военную зиму 1914–1915 гг., пытаясь найти стабильный журналистский или лекторский заработок. В январе 1915 г. он приехал сюда в очередной раз с Лидией Юдифовной – как они думали, всего на несколько дней. Евгения Герцык, также жившая тогда в доме в Кречетниковском, вспоминала: «Квартира в переулке у Новинского <бульвара>, снежные сугробы во дворе. Жили мы тихо, притаясь, оглушенные совершавшимся. С приездом Бердяевых хлынули люди, закипели споры. В один из первых дней Николай Александрович, возвращаясь с какого-то собрания, поскользнулся и сломал ногу. Когда его вносили в дом, он доспаривал с сопровождавшим его знакомым на какую-то философскую тему. Потом два месяца лежания, нога во льду, в лубках, сращение перелома затянулось. Друзья и просто знакомые навещают его. Телефонные звонки, уходы, приходы, все обостряющиеся споры между ним и Булгаковым, Вяч. Ивановым, которых захватил шовинистический угар. Приезжие из Петербурга, с фронта»[1988].

Е. Герцык свидетельствует: в те недели неожиданно дали о себе знать польские корни и полонофильские симпатии Бердяева; многие близкие впервые узнали, что его крестной матерью была графиня Елизавета Красинская (в девичестве Браницкая), жена знаменитого польского поэта Сигизмунда Красинского, наследника таланта и политических убеждений Адама Мицкевича. «Новыми были хлынувшие из Варшавы беженцы-поляки, у некоторых из них создается живой контакт с Бердяевым, разговор переходит на французский язык, на очереди вопросы польского мессианизма. На нашем давно молчавшем пианино играет Шимановский, талантливый композитор-новатор… Николай Александрович глубоко переживал трагическую судьбу этого народа. Вообще в это время у него обострился интерес к вопросам национальностей. Не так, как у славянофилов или тогдашних эпигонов их, чувствующих только одну свою народность – он же остро вникал в особенности каждой нации… Но также, как шовинизм, ненавистен ему и пацифизм, уклонение от ответственности за судьбу родины. Любовь к России как вино ударила ему в голову»[1989].

Перейдем, наконец, к описанию последнего, самого длительного и насыщенного этапа пребывания Н.А. Бердяева в Москве – того периода, когда он жил в ставшем, благодаря ему, знаменитом доме в Большом Власьевском переулке. Увы, именно этот, последний московский адрес Бердяева стал предметом уникальной в своем роде путаницы, не делающей чести некоторым «биографам»[1990].

Есть немало свидетельств тому (в первую очередь, это личная переписка Н.А.), что Бердяевы поселились по адресу «Большой Власьевский переулок, д. 14, кв. 3» в конце сентября 1915 г. Этому предшествовали долгие поиски подходящей квартиры: ведь там предстояло разместиться не только Николаю Александровичу (с разросшимся архивом и библиотекой), Лидии Юдифовне и Евгении Юдифовне, но и больному отцу Бердяева Александру Михайловичу, который после смерти в 1914 г. старшего сына Сергея остался в Киеве один.

Наконец, нужная квартира из шести комнат была найдена: она состояла из трех спален, кабинета (где Бердяеву на ночь стелили на диване), гостиной и столовой. Часть окон выходила в переулок; другая часть, в том числе окна кабинета Бердяева – во двор, где стоял (и стоит сейчас) другой примечательный дом, имеющий свою историю.

В литературе о Бердяеве часто можно встретить утверждение, что последние перед высылкой годы он жил в «бывшем доме Герцена» (детали варьируются). На самом деле, дом, действительно связанный с семьей Герцена, находится во дворе «бердяевского» дома (сейчас он, надстроенный одним этажом, значится по адресу «Большой Власьевский, д. 14, корп. 2). Александр Иванович Герцен, как известно, родился в 1812 г. в доме дяди на Тверском бульваре. В 1824 г. Иван Алексеевич Яковлев (отец Герцена) приобрел, наконец, собственный дом в обширном дворе между двумя Власьевскими переулками. Здесь А.И. Герцен прожил с родителями почти десять лет, до 1833 г., когда его отец купил у графини Растопчиной особняк на Сивцевом вражке (т. наз. «большой дом»).

То, что «дом Бердяева» и «дом Герцена» не следует путать, убеждают многочисленные мемуары. Ограничимся здесь лишь воспоминаниями одного из литераторов, часто посещавшего квартиру Бердяева в послереволюционные годы и хорошо знавшего настроения «бердяевского кружка»: «Раз меня поразило определенно отрицательное отношение к Герцену. Дело было так. Окно кабинета Николая Александровича во Власьевском переулке выходило в глубь двора. Там стоял дом. Во время европейской войны там помещался госпиталь. Затем туда вселился неизвестно кто. Домик подвергался разграблению, кажется, был частично пожар, а затем дом стал разрушаться, стоял без окон и дверей. Это был дом, в котором одно время жил Герцен, его