Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Александр Сергеевич: «В длинном, узком сюртуке, с черною тесемкою вместо галстука, он показался мне классическим европеизированным купцом эпохи Островского. С чужими тихий и молчаливый, он в семье был настоящим деспотом. Направляясь из передней в столовую, он уже в коридоре хлопал в ладоши. При пятом хлопке тарелка супа с мясом, без которого он не признавал обеда, должна была стоять на своем месте… Летом, когда семья жила на даче, богатей Оловянников с удовольствием обедал в грязноватой “Волне”, хотя до первоклассного “Эрмитажа” было рукой подать. Часов в пять он почти ежедневно выезжал на дачу в Медведково в легком шарабанчике, запряженном тяжелым орловцем»[2013].

С осени 1907 по весну 1908 гг. Федор и Анна, приехав из Гейдельберга в Москву дописывать свои диссертации (Федору для завершения работы по историософии Владимира Соловьева была нужна Румянцевская библиотека), жили уже на съемной квартире. Сведений о ней почти не сохранилось: в мемуарах Степун ограничивается лишь упоминанием о том, что для приема гостей был куплен огромный самовар, а над диваном в кабинете он, как обычно, повесил большой портрет Владимира Соловьева, с которым никогда не расставался и который увез потом в эмиграцию… А летом 1908 г., когда Федор сдавал в Гейдельберге выпускной экзамен, Анна Серебренникова погибла в литовском Ковно (Каунасе), пытаясь спасти подростка, попавшего в стремнину в Немане…

Москва перед мировой войной – отдельная и очень яркая тема Степуна-мемуариста. В отличие от многих сверстников, называвших период 1907–1914 гг. «потерянным временем», периодом «консервативного отката», и мечтавших о новом «приливе», Степуну, напротив, нравился культурный рост России, та энергия, с которой «русская жизнь в “темные годы” реакции боролась против интеллигентской революции»[2014]. Литератор, вскоре прошедший окопы первой мировой войны, уподобил спонтанно развивавшуюся довоенную Москву «ничейной полосе» между охранительством и революционариз-мом: «Как в межфронтовой полосе, под перекрестным огнем двух вражьих станов, каким-то чудом сажалась и выкапывалась насущная картошка, так и в России накануне Великой войны наперекор смертному бою охранного отделения и боевой организации, на жалкой почве, как-никак добытой 1905-м годом свободы, вырастала какая-то новая, с году на год все крепнувшая жизнь… Силовая станция всероссийской культурной работы находилась, конечно, в Москве, вдали от министерств и правительственных канцелярий»[2015].

Коренной москвич Степун был воодушевлен быстрым предвоенным ростом старой столицы – как культурным, так и хозяйственным (здесь явно сказались не только философский диплом Гейдельберга, но и аттестат реального училища): «Булыжные мостовые главных улиц заменялись где торцом, где асфальтом, улучшалось освещение. Фонарщиков с лестницею через плечо и с круглою щеткой для протирания ламповых стекол за пазухой я по возвращении в Москву уже не застал… Мол очно-лиловые электрические шары, горевшие поначалу лишь в Петровских линиях, на Тверской и Красной площади, стали постепенно появляться и на более скромных улицах городского центра. Ширилась и разветвлялась трамвайная сеть, уходили в прошлое милые конки»[2016].

Немало страниц посвятил Степун описанию впечатляющих изменений городской архитектуры: «Всюду, как грибы после дождя, вырастали дома. Недалеко от Красных ворот забелела одиннадцатиэтажная громада дома Орлика. У Мясницких ворот высоко подняла свои круглые часы башня нового почтамта… На плоской крыше многоэтажного дома Нирнзее с уютными квартирами для холостяков (комфорт модерн) раскинулось совсем по-европейски нарядное кафе (на этой смотровой площадке первого московского небоскреба в самом центре города Степун, судя по всему, неоднократно бывал. – А.К.). Особенно быстро преображалась “улица святого Николая”, интеллигентский Арбат. Едешь и дивишься – что ни угол, то новый дом в пять-шесть этажей»[2017].

Изложение степуновской «метафизики» предвоенной Москвы[2018] следует, конечно, дополнить его статьями середины 1930-х гг., посвященными встречам автора с некоторыми выдающимися москвичами-современниками. Когда в январе 1934 г. в Москве скончался Андрей Белый (коренной житель Арбата Борис Николаевич Бугаев), Степун откликнулся на это печальное событие статьей в парижских «Современных записках»: «После внезапного отъезда Белого из Берлина в Россию, я, думая о Москве, постоянно думал и о нем в ней… С официальной Москвой образ Белого, несмотря на некоторые “коммуноидности” в его последних писаниях, в моем представлении никак не связывался… Нет сомнения – смерть Белого это новый этап развоплощения прежней России и старой Москвы. Это углубление нашей эмигрантской сирости и нашего одиночества»[2019].

В статье 1934 г., посвященной Андрею Белому, Степун вновь обратился к своей излюбленной теме – так много обещавшему предвоенному культурному взлету России: «В Москве, в которой жил тогда Белый и на фоне которой помню его, шла большая, горячая и подлинно-творческая духовная работа… Писатели, художники, музыканты, лектора и театралы без всяких затруднений находили и публику, и деньги, и рынок»[2020]. Степун снова подчеркивает глубинно духовный и несомненно демократичный характер этого роста: «В Москве одно за другим возникали все новые и новые издательства – “Весы”, “Путь”, “Мусагет”, “София”… Издательства эти не были, подобно даже и культурнейшим издательствам Запада, коммерческими предприятиями, обслуживающими запросы книжного рынка. Все они исходили… из велений духа и осуществлялись не пайщиками акционерных обществ, а творческим союзом разного толка интеллигентских направлений с широким размахом молодого меценатствующего купечества»[2021].

Об этом же написанный тоже в 1934 г. очерк Степуна о Вячеславе Ивановиче Иванове, живущем тогда в Риме[2022]. Степун не упускал случая подчеркивать (особенно при общении с ревнивыми петербуржцами или мало осведомленными иностранцами) московское происхождение Вяч. Иванова, который родился в маленьком домике у Зоосада на углу Егорьевского и Волкова переулков, был крещен в храме Георгия Победоносца в Грузинках, с золотой медалью окончил Первую московскую гимназию и, прежде чем уехать доучиваться за границу, два года слушал курс на историко-филологическом факультете Московского университета[2023].

В очерке об Вяч. Иванове 1934 г. Степун не в первый раз припомнил парадоксальную мысль Фридриха Шлегеля[2024] о том, что вся древнегреческая культура выросла в свое время «из того творческого досуга, которым в богатеющей Греции располагали высшие слои общества», а, следовательно, «античная праздность – есть высшая форма общественной жизни». Русская жизнь начала двадцатого века, развивает Степун парадокс Шлегеля, «была в этом смысле подлинно античной»: «У всех людей, принадлежавших к высшему культурному слою, у писателей, поэтов, публицистов, профессоров, присяжных поверенных и артистов было очень много свободного времени. Ходить друг к другу в гости, вести бесконечные застольные беседы, заседать и публично дискутировать в философских обществах считалось таким же серьезным делом, как читать университетские лекции, выступать на судебных процессах и писать книги… Несмотря на демократические и социалистические устремления в политике, культура жила своей интимной аристократической жизнью, и лишь в очень незначительной степени капиталом и