Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

и квартиру композитора А.Н. Скрябина по адресу «Николопесковский переулок, д. 11», которую часто посещали Бердяевы (сегодня здесь мемориальный музей с сохранившейся обстановкой тех лет).

Два московских адреса: Леонтьевский переулок, д. 16 и Большая Никитская, д.24 (оба дома сохранились) связаны с работой Бердяева в 1918–1922 гг. в т. наз. «Лавке писателей», книготорговом предприятии на паях, где, помимо него сотрудничали М.А. Осоргин, Б.К. Зайцев, Б. А. Грифцов и др.

…Старая Москва запомнила самобытный облик Николая Александровича Бердяева: «высокий, чернявый, кудрявый, почти до плечей разметавшийся гривою, высоколобый, щеками румяными, с черной бородкой и синим, доверчивым глазом» (Андрей Белый о «ранне-московском» Бердяеве); «в светло-сером пальто, в шляпе светло-кофейного цвета с полями, в таких же перчатках и с палкой» (он же о Бердяеве-москвиче позднего периода).

Современная Москва в долгу перед прославившем ее замечательным мыслителем и гражданином.

Литература

Бердяев Н.А. Дух и машина // Бердяев. Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., Изд-во Г.А. Лемана и С.И. Сахарова, 1918. С. 233–240.

Бердяев Н.А. Самопознание (опыт философской автобиографии). М.: Международные отношения, 1990.– 336 с.

Герцык Е.К. Воспоминания. Париж: YMCA-Press, 1973.– 193 с.

Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М.: Фкеикс, 1992.– 428 с.

Н.А. Бердяев: pro et contra. Антология. Кн. 1. СПб.: РХГУ, 1994.– 704 с.

Николай Александрович Бердяев. М.: РОССПЭН, 2013.– 578 с.

Сестры Герцык. Письма. СПб.: ИНАПРЕСС, 2002.– 760 с.

Москва «до» и «после» революции: социология родного города в сочинениях Федора Степуна

Задачей данной статьи, написанной в излюбленном автором жанре «философского краеведения», является исследование «социологии Москвы» русского мыслителя Федора Августовича Степуна (1884–1965). В Москве Степун родился, учился в немецком реальном училище, а, после возвращения из Гейдельбергского университета в Германии, занимался философией, социологией, художественной критикой и постановкой театральных спектаклей. Из большевистской Москвы Степун осенью 1922 г. отправился в вынужденное изгнание на одном из «философских паровозов» – в отличие от некоторых своих друзей, уплывших на чужбину морем.

В своем «Автобиографическом очерке», написанном в конце жизни для русской эмигрантской молодежи, Ф.А. Степун ясно обозначил свое московское происхождение: «Родился я 6 февраля 1884 г, в Москве, в доме “Человеколюбивого общества” (можно сказать – обязывающее месторождение!)»[2004]. Здесь же, в Москве, юный Степун окончил престижное в среде технической интеллигенции реальное училище при Евангелической лютеранской церкви св. Михаила. Семилетняя учеба в реальном училище при лютеранской церкви св. Михаила (Степуну эта кирха всегда напоминала «гигантскую серокаменную улитку») сформировала у него еще одну «локальную идентичность», важную для личностного ощущения будущего философа и литератора. Это – самоидентификация с московским районом Лефортово, бывшей «Немецкой слободой», куда Степун каждое утро добирался с братом из центра через Маросейку, Покровку, Земляной Вал, и которую Степун многократно с ностальгией вспоминал в своих знаменитых эмигрантских мемуарах «Бывшее и несбывшееся»[2005]. На протяжение всей последующей жизни в голове Степуна часто оживали воспоминания «о тех ранних темных утрах, которыми мы с братом в продолжение многих школьных зим садились в допотопную конку, еле освещенную двумя маленькими керосиновыми лампочками по углам»[2006].

Лефортовская Москва в описании Степуна очень отличается и от дворянских кварталов Пречистенки, Поварской, обеих Молчановок; и от интеллигентско-профессорского Арбата; и от Замоскворечья, где «тяжело спало (от переедания) старозаветное купечество»; и от Марьиной рощи, в которой «заливалась мещанская гармоника», и от Пресни, где «уже зарождался красный рабочий»[2007]. Особая атмосфера Лефортово, согласно Степуну, чувствовалась сразу за границей Земляного города: «Вот Земляной Вал, мост над запасными путями Курской железной дороги, а за ним совсем уже иная Москва, тихая, провинциальная Москва моих первых школьных лет… Дома в этой тишайшей части Москвы стояли в то время все больше маленькие, одноэтажные, с мезонинчиками, какие-то пестрые коробочки под зелеными крышами… Целых семь лет ходил я по два раза в день по неровным тротуарам лефортовских переулков на Вознесенскую гору: как хорошо, как привольно стояла церковь Вознесения на своем зеленом, садовом островке, среди каменного разлива трех стекавшихся к ней улиц»[2008].

В годы юности Степуна московское Лефортово уже утратило черты старого «Кокуя»: зажиточные немецкие семьи к тому времени перебрались в более престижные кварталы на Воронцовом поле. Характер района вокруг лютеранской кирхи св. Михаила и Вознесенского православного храма во многом определялся тогда насыщенностью учебными заведениями: женского Елизаветинского института, мужского реального училища и находящихся чуть дальше кадетских корпусов. Эта «юная аура» тогдашнего Лефортова с ностальгией описана Степуном-мемуаристом: «Оживала для нас, реалистов, сонная лефортовская Москва… на Вознесенской горе, там, где среди деревьев старого парка за высокою чугунною оградою белел Елизаветинский институт… С этой институтски-кадетской горы, с горы белых пелеринок и черных мундирчиков, мне в душу и ныне нет-нет да повеет ранне-весенний ветерок грустной романтической влюбленности»[2009].

Степун вспоминал, как на майских выпускных экзаменах «реалисты» выбегали в перерывы из ворот училища «повертеться перед институтскою оградою, подышать светлою зеленью весенних тополей… Вольные казаки, мы задорно фланировали по тротуару, поджидая пока девичья карусель выйдет из глубины двора и с лукавыми взорами из-под благонравно опущенных ресниц пройдет совсем близко мимо нас. Кадетам наши штатские вольности были строго запрещены: гордясь своею военною выправкою, они четкою походкою, не останавливаясь и не поворачивая головы, а лишь “глаза на-ле-во”, быстро проходили мимо институтского двора»[2010].

Новый этап московской жизни Степуна – пребывание, правда, недолгое в квартире родителей первой жены, Анны Серебренниковой, с которой они познакомились во время учебы в Гейдельберге: он – на философском факультете, она – в Зоологическом институте. Серебренниковы (в мемуарах Степуна они представлены как «Оловянниковы») – известный в Москве купеческий род, занимавшийся торговлей экипажами и москательным товаром. Именно в доме Аниного отца, А.С. Серебренникова, на Самотечной площади, Степун впервые столкнулся с московским купеческим бытом: «Войдя в Анину семью, я встретился с совершенно чуждым мне миром. Несуразно высившийся среди маленьких домишек декадентский дом выходил на грязноватую Самотечную площадь, как раз против второразрядного ресторана “Волна”…, явно носил следы легкого в России тех времен обогащения и часто связанной с ним безвкусицы»[2011].

Еще сильнее впечатлил молодого интеллектуала-европеиста Степуна старомосковский быт обитателей дома Серебренниковых – «Оловянниковых»: «Хотя я по фотографиям и Аниным рассказам и имел некоторое представление о ее родителях, они при первой встрече все же весьма поразили меня. Культурный и бытовой разрыв между ними и дочерью был так велик, что они как были, так и остались для меня совершенно чужими людьми»[2012]. Особенно типичен был глава семьи,