Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

рынком. По всем редакциям, аудиториям и гостиным ходили одни и те же люди, подлинные перипатетики, члены единой безуставной вольно-философской академии»[2025].

Степун и сам, как мог, активно включился в предвоенные годы в культурническую работу. Два московских адреса считал он в те месяцы для себя важнейшими. Во-первых, – дом вечерних Пречистенских рабочих курсов в Нижнем Лесном (ныне Курсовом) переулке, где он читал популярный курс философии: «Помнится мне грязноватый кирпичный корпус, к которому меня еженедельно подвозил извозчик, и те темноватые коридоры, которыми я проходил в небольшую поначалу аудиторию, состоявшую на добрую половину из настоящих рабочих. Могу сказать, что к своему первому курсу “Введение в философию» я готовился с очень большим воодушевлением, движимый горячим желанием доказать рабочим, что над всеми людьми царствует единая в веках истина, которая и тогда единит нас борьбою за себя, когда ослепленные ее отрицанием мы озлобленно боремся друг против друга»[2026].

И, во-вторых, особняк на углу Воздвиженки и Большого Кисловского переулка, где при «Обществе распространения технических знаний» было организовано «Бюро провинциальных лекторов». Командируемый этим Бюро, Федор Степун объездил в предвоенные годы с просветительскими лекциями пол-России («от Смоленска до Коканда и от Петербурга до Одессы и Кавказа»): «Дело велось широко, горячо, с подлинным идеалистическим подъемом и в том прогрессивном духе, которые были всегда характерны для начинаний “отзывчивой русской общественности»… На доме по Большой Кисловке должна быть со временем прикреплена мраморная доска с выражением глубокой благодарности всем, кто бескорыстно в нем трудился на пользу России»[2027].

И в предвоенные годы, и позднее – в эмиграции, Степун был абсолютно уверен: «Еще десять-двадцать лет дружной, упорной работы и Россия бесспорно вышла бы на дорогу окончательного преодоления того разрыва между “необразованностью народа и ненародностью образования”, в котором славянофилы правильно видели основной грех русской жизни»[2028]. Впрочем, он ясно понимал, что и в самом этом предвоенном росте России далеко не все обстояло благополучно: «В московском воздухе стояло не только благоухание ландышей, украшавших широкую лестницу морозовского особняка (где проходили заседания Религиозно-философского общества. – А.К.)… но и попахивало тлением и разложением. Несчастье канунной России заключалось в том, что в общественности и культуре цвела весна, в то время, как в политике стояла злая осень. Власть лихорадило: она то нерешительно отпускала поводья, то в страхе бессмысленно затягивала их… Ясно, что трупный запах заживо разлагавшейся власти, отнюдь не столь злой и жестокой, как в те времена казалось, но уж очень беспомощной в делах государственного управления и окончательно безвольной, не мог не отравлять самых светлых начинаний предвоенных лет»[2029].

В 1911 г. Степун вторично женился – на студентке историко-философского отделения Высших женских курсов Наталье Никольской. Ее родители – Николай Сергеевич и Серафима Васильевна – жили в большой квартире на Тверской улице, в пятиэтажном доходном доме товарищества «А. Бахрушина сыновья», построенном в 1900–1901 гг. в стиле «ар-нуво» архитектором Карлом Карловичем Гиппиусом, семейным архитектором купцов и меценатов Бахрушиных. Владельцем дома был Алексей Александрович Бахрушин – собиратель театральной старины, создатель частного литературно-театрального музея.

Тесть Степуна владел небольшой фирмой, продающей фотографические и типографские принадлежности, и выбор им квартиры в доме на Тверской был неслучаен: нижние два этажа, выходящие огромными окнами на оживленную (хотя в те времена еще довольно узкую) улицу, были заняты московским представительством французской фирмы братьев Пате, специализировавшейся на продаже патефонов, фонографов, проекционных аппаратов, а позднее и самостоятельном производстве фильмов. Квартиры жильцов находились на трех верхних этажах: вход был не только с улицы, но и с большого двора со стороны Козихинского переулка, где Гиппиус спроектировал еще несколько «бахрушинских» многоквартирных домов классом поскромнее. (Доходный дом Бахрушина на Тверской, сегодня числящийся под № 12, уцелел в почти неизменном виде после расширения и радикальной реконструкции улицы в конце 1930-х гг.)[2030].

В последние предвоенные годы, в 1912–1914 гг. Федор и Наталья Степун снимали квартиру в доме № 13 по Новослободской улице («небольшом под вековым тополем домике»[2031]), принадлежавшей дворянке В.Н. Новиковой. В соседней квартире жил сын домовладелицы – Михаил Михайлович Новиков, ученый-зоолог, знакомый Степунапо Гейдельбергскому университету. В 1911 г. Новиков в числе 130 других профессоров и приват-доцентов демонстративно покинул Московский университет в знак протеста против антистуденческих репрессий правительства. Новиков, в то время гласный Московской думы, где он занимался проблемами народного просвещения, перешел в Коммерческий университет, возглавляемый его другом П.Н. Новгородцевым, а в 1912 г. был избран депутатом IV-й Государственной думы от кадетской партии. (Осенью 1916 г. М.М. Новиков вернулся профессором в Московский университет, в 1918 г. был избран деканом физико-математического факультета, а весной 1919 г. стал избранным ректором Московского университета. Осенью 1922 г. Новиков был выслан из страны «философским пароходом» и впоследствии много общался с Федором Степуном в эмиграции).

Военные годы «прапорщика-артилериста» Федора Степуна являются темой отдельного исследования[2032]. Укажем здесь лишь на тот факт, что честно исполняя свой офицерский долг, интеллектуал Степун слабо верил в удачный для России исход мировой войны: «Иной раз, внутренне созерцая Россию и всю накопившуюся в ней ложь, я решительно не представляю себе, как мы доведем войну не до победного, конечно, но хотя бы до не стыдного, приличного мира… Вокруг неразрешимых вопросов внутреннего бытия России царствует полная отрешенность ее сынов от всех задач сознательного национального строительства, кружит какая-то бескрайняя свобода в разрешении себе безудержной спекуляции, лихого воровства, шантажа, кутежа и разврата»[2033]. Тем не менее, Степун попытался принять личное участие в демократической трансформации России после падения самодержавия (себя он до конца жизни считал «человеком Февраля»): был делегатом от фронта в Центральном Исполнительном комитете в Петрограде, а летом-осенью 1917 г. работал в Политуправлении при военном министерстве, будучи близким сотрудником Б.В. Савинкова.

После переезда поздней осенью 1917 г. из революционного Петрограда в Москву Степуны более года прожили в квартире Никольских на Тверской улице. Не всякий извозчик соглашался тогда везти на Тверскую и в Козихинский переулок, находившихся в центре боев белых юнкеров с красной гвардией: стреляли и от Страстного монастыря, и с крыши высотного дома Нирнзее в Гнездиковском переулке. Закрепившиеся в городе большевики разместили свой Военно-революционный комитет совсем рядом – в бывшем доме генерал-губернатора. Степун вспоминал о тех днях: «По внешности наша жизнь была как будто бы еще та же, на самом деле, все было уже иным. Прошлое еще присутствовало в нашем домашнем обиходе, но лишь так, как угасающий больной присутствует среди здоровых. Всякое слово о нем было словом прощания с ним»[2034].

Перебираясь в Москву, Степун рассчитывал подальше уйти от утомившей и