Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

class="p1">— Могу. — Он снял очки, протёр их подолом рубахи. — Стол, кипяток, свет и три пары рук. И самогон — много самогона, панове, и весь на рану, а не в раненого. Резать надо сегодня.

Горюнов слушал молча. Потом спросил не у доктора, у меня:

— Сколько простоим из-за меня?

— Ночь. Мы так и собирались.

— Тогда режьте. — Он откинулся на носилки. — Только это, доктор… Мне ещё воевать.

— Пан лейтенант. — Ковальский водрузил очки обратно. — Я двадцать лет режу людей, чтобы они жили. Что при этом воевать можно — то ваше личное, я в это не вмешиваюсь.

4

Оперировали в хате у вдовы, на большом, выскобленном столе.

Готовились как к бою. Окна завесили; на лавках расставили четыре лампы и все свечи, какие нашлись в деревне. В печи кипела вода в двух чугунах. Инструмент Ковальский разложил на прожаренном рушнике по одному ему ведомому порядку и дважды переложил.

Руки он мыл долго: скоблил щёткой до локтей, будто сдирал с себя всё, что налипло с двадцать второго июня. Потом облил их самогоном и держал перед собой.

— Панна Нина — подавать. Пан фельдшер — на лампы и тампоны. Пан командир… — он смерил меня взглядом, — держать. Если что, держать крепко, не жалеть. Это будем потом, всей деревней.

Горюнова уложили на стол лицом вниз, подстелив под грудь свёрнутую шинель. Самогон внутрь ему Ковальский всё-таки дал стакан «для храбрости и от глупости», а в рот сумул обмотанную бинтом деревянную ложку.

— Начинаем, панове.

Ковальский работал молча, только изредка ронял: «тампон», «зажим», «свет ближе». Нина подавала с полуслова; лицо у неё было бледное, а движения точные, и я перестал за неё бояться на второй минуте. Санинструктор двигал лампу и вытирал доктору лоб. Я держал.

Когда лезвие вошло глубоко, Горюнов выгнулся, ложка в зубах хрустнула. Я налёг. Пахло самогоном, палёным фитилём и тем самым сладковатым, тяжёлым, из-за чего Ковальский и торопился.

— Ага, — произнёс доктор в какой-то момент, — вот пани и дома.

Пинцет звякнул о жестяную кружку. На дне в розовой лужице лежала пуля, небольшая, тупоносая, уже тронутая чернотой.

— Теперь чистим, — сообщил Ковальский, — и это, панове, самое скучное.

На это ушло ещё полчаса. Потом были дренаж из прокипячённой резиновой трубки, тугая повязка, и Горюнова — обмякшего, мокрого, но живого — перенесли на полати. Он ещё нашёл силы разжать зубы и выплюнуть щепки:

— Доктор… пулю отдайте. Именная.

— Заберите, пан лейтенант. — Ковальский опустил пулю ему в ладонь. — Только заведите себе другую коллекцию. Эта вредная для здоровья.

На крыльце доктор долго отмывал руки, потом сел на ступеньку и сгорбился. Я присел рядом, протянул кисет с трофейным табаком. Он скрутил папиросу; пальцы ни разу не дрогнувшим за три часа, теперь начали дрожать.

— Жить будет?

— Будет, если завтра не растрясёте. — Он затянулся. — И послезавтра. Неделю бы ему лежать, пан командир, но я уже понял, что слово «лежать» в вашем войске ругательное.

— Пан доктор. — Я смотрел в темноту, туда, где за огородами стояли наши дозоры. — У меня двадцать восемь человек, и каждый день кого-нибудь ранят. А у вас чемодан и двадцать лет практики. Пойдёте с нами?

Ковальский докурил до самых пальцев. Аккуратно затушил окурок о ступеньку.

— Я думал, пан командир, вы уже не спросите.

5

О пути через болота пришлось спрашивать местных мужиков.

— Через болота? — Старший поскрёб затылок. — Через болота, мил человек, ходу нет. Топь. Одна гать была, и та при царе. Разве Апанас… Апанас ходит. Только он не поведёт.

— Почему?

— А он никого не водит. Он, вишь, себе на уме.

Апанас жил на отшибе у самой трясины в хате, вросшей в землю по окна. Во дворе сушились сети, вершы и пучки трав; пахло дымом, воском и болотом. Сам дед — маленький, седой, с лицом из одних морщин сидел под навесом и плёл лапоть. На нас он поглядел и вернулся к делу.

— Здорово, дед. Проведёшь через болото?

— Не.

— Почему?

— Стар.

Лапоть у него выходил ладный.

Я присел на чурбак напротив. Помолчали. Где-то на болотах гулко бухнула выпь.

— Немцы, дед, придут и сюда. Дорогу насыпят, болото твоё осушат, порядок наведут.

— Болото не осушат. — Апанас даже не поднял глаз. — Оно их само осушит.

— Складно. А нам, значит, в обход? Через большаки, где они колоннами прут?

— А мне что? Идите где хотите.

Разговор буксовал. Я уже прикидывал, с какой стороны заходить в третий раз, когда дед вдруг отложил лапоть и посмотрел мимо меня во двор. Туда, где Жорка перетряхивал трофейный сидор, и на траве, рядом с запасными подсумками, стояли сапоги. Те самые, с немецкого фельдфебеля: хром, почти не ношенные, голенища бутылками.

— А ну, — велел Апанас, — покажь.

Жорка вопросительно оглянулся на меня. Я кивнул.

Дед взял сапог, помял голенище, понюхал зачем-то, поковырял ногтем подошву. Потом молча разулся, размотал онучи и обулся в оба. Прошёлся по двору туда-сюда.

— Малы, — объявил он с сожалением.

— Разносятся, — не моргнул я.

— Хм. — Апанас прошёлся ещё раз. — Жмут.

— Зато не промокают.

— В болоте всё промокает… — Он сел, стянул сапоги, поставил рядышком и накрыл ладонью — так, что стало ясно: с этого места они уже никуда не денутся. — Докуда вести?

— За болота. На восход к каналу. И чтоб ни одна собака следа не взяла.

— Собака. — Дед хмыкнул в усы. — В болоте, хлопче, собака не работник… Выйдем затемно. И скажи своим: за мной ступать след в след, не галдеть и не спешить. Болото спешных не любит. Оно их, спешных, кушает.

У калитки нас догнал Кравчук, он присутствовал при торге.

— Товарищ командир, а сапоги-то… По ведомости они как пойдут?

— А так и пойдут. Пиши: «Выдано проводнику. Авансом. За провоз через непроходимое болото».

— Так непроходимое же!

— Вот пройдём, станет проходимое. Спишешь.

Апанас, слышавший всё это от навеса, подал голос:

— Бумагу твою тоже давай, усатый. Раз пишешь — давай. После войны с вас, с армии, спрошу.

Кравчук просиял и полез за карандашом. Родственную душу он чуял через два плетня.

6

Вышли, как и велел дед, затемно по