Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

«И как тут расскажешь закаленному ветерану из сорок первого года про ПТСР? — подумалось мне. — Все равно же не поймет. Отмахнется».

А между тем симптомы были налицо. Тут тебе и кошмары, и отстраненность, и необоснованные вспышки гнева. Панические атаки, в конце-то концов.

Да только не нашли еще люди в это время название тому явлению, что сплошь и рядом встречается у солдат, прошедших через тяжелые боевые действия. Кто-то из нынешних врачей назовет это «военной усталостью» или «травматическим неврозом». Кто-то просто контузией. А большинство — трусостью.

Но Седой не был трусом. Нет. И оттого мучился еще сильней. Потому что знал, что ум его может преодолеть любой страх. А вот тело… Тело почему-то этому самому уму не подчиняется.

— Когда это у вас началось? — глянул я на Седого, все еще смотрящего в зимнее небо.

Он молчал долго. Очень долго. Молчал так, будто бы не мог подобрать слов. Или просто не решался сказать, в глубине души стараясь отречься от того, что с ним происходит.

— Товарищ старший лейтенант? — позвал я.

— Это под Сенно было, в июле, — начал вдруг Седой, и голос его на миг сломался, будто старая, пережженная сталь. — Я тогда во взводе новеньких тридцатьчетверок служил. — Он горько хмыкнул. — С завода только машины получили, еще краской свежей в боевом отделении воняло…

Я молчал, чувствуя, как ледяная земля холодит ноги и холод этот перекидывается на спину. Чувствовал, но даже не думал встать. Знал, что Седому это нужно. Что он должен выговориться, чтобы ему полегчало.

— В тот раз пошли мы в лобовую атаку, — продолжил Громов. — Без прикрытия пехоты, связи никакой, — он вздохнул. — Ну и выскочили аккурат на замаскированную батарею немецких зениток.

Седой замолчал на мгновение. Опустил голову. Взгляд его сделался стеклянным, не видящим. Будто бы обращенным внутрь себя самого.

— Моему танку первым же выстрелом ленивец раздробило, катки с мясом вырвало, — хрипловато заговорил он. — Машина замерла, а немец бьет и бьет со всех сторон болванками по броне.

Вдруг голос его изменился. Он сделался монотонным и пустым. Таким, будто это не Седой рассказывает о том бою, а отстраненный диктор, с которым такого никогда в жизни не могло бы случиться.

— Я как командир приказал экипажу — уходить. Покинуть машину. Вместе с заряжающим мы кинулись под пули, через верхний люк. Радист с мехводом — вниз, через десантный. И в это самое мгновение немецкий снаряд пробил маску пушки прямо у меня под ногами.

Седой вдруг судорожно, со свистом втянул в себя морозный воздух. Я отчетливо услышал, как скрипнули его зубы, сжатые до боли.

— Внутри боевого отделения в ту же секунду начался пожар, — снова заговорил он на удивление ровным голосом. — Танк в одну долю мгновения в ревущую доменную печь превратился. Меня взрывной волной за корму отбросило, об землю приложило так, что сознание на миг потерял. Да еще и опалило. Волосы наглухо сожгло.

Он снова невесело хмыкнул.

— Отросли теперь только вот такие. Седые.

Громов нервно, с трудом сглотнул.

— Очнулся я от того, что дышать не могу. Лежу на траве за кормой, соляровый угар и пороховой дым от горящей машины прямо мне в легкие льются, глотку жгут. Пошевелиться не могу, спина словно чужая. Едва только умудрился голову повернуть. И вижу… Вижу, что от заряжающего моего, Сереги Чугунова… ничего уже и не осталось. Как стоял он за башней, так и пропал.

Громов замолчал. Стиснул зубы и закрыл глаза.

А потом… Потом слышу… Своими ушами, Витя, слышу, как мои пацаны там, в боевом отделении горят. Мехвод мой, Арарат Геворкян… Радист, Мишка Солодченко. Девятнадцать лет парню было… — только сейчас Седой глянул на меня. — Девятнадцать, Витя.

Он снова тяжело, громко сглотнул. Отвернулся.

— И сделать я ничего не мог. Пошевелиться не мог. Лежал просто. И слушал. Слушал… Как они в танке остались…

Он замолчал. Наступила тяжелая, звенящая тишина. Где-то далеко за ельником ремонтники РТО яростно, резко ударили кувалдой по металлу, и этот сочный, металлический звук заставил Седого судорожно вздрогнуть.

— С тех пор и началось, — Громов снова, но теперь медленно, тяжело повернулся ко мне лицом, впервые за весь разговор заглянув мне в глаза. В его взгляде больше не было прежней ледяной враждебности, осталась только глухая, обнаженная фронтовая печаль. — Я до сих пор, бывает, чувствую, как гарью воняет. Как мне глотку дымом жжет, что аж дышать не могу. И слышу, как они горят. Да так громко, что голова кружится.

Седой замолчал, утирая перчаткой крупную каплю пота, выступившую у него на лбу.

Я сидел рядом и спокойно смотрел на Седого. Потом вздохнул. Поднял взгляд к небу.

— Никому я не рассказывал, товарищ старший лейтенант, — тихо, но свинцово-твердо произнес я, наблюдая, как тонкие пласты серых облаков, полностью застеливших небо, наслаиваются один на другой. — У нас уговор был на опушке. Я его твердо соблюдаю.

Седой нахмурился.

— Знаешь, откуда я так решил, Витя? — спросил он тихо.

Я промолчал. Не счел нужным переспрашивать.

— Вчера, — продолжил Седой, — когда комбат мне задачу ставил, он, как бы невзначай, спросил у меня: «Не бывает ли со мной приступов страха».

Я нахмурился тоже. Глянул на Седого.

— Прямо вот так, — продолжал он. — Слово в слово. Как ты в тот раз. — Седой засопел, — Откуда тогда Полуянов до буквы твои слова про приступы страха снял? — хмуро, с затаенным недоверием спросил он. — Слова-то лазаретные, не наши.

Я задумчиво поджал губы. Уставился перед собой.

— Я поговорю с экипажем, — сказал я холодно. — Расспрошу их, как бы невзначай. Может, чего и узнаю.

— Значит… Точно не ты? — повременив, спросил Седой наконец.

— Нет, — ответил я веско.

Он вздохнул.

— Мне кажется… — хрипловато начал Громов не сразу, — мне кажется… Я тебе верю, Витя. Но знаешь, о чем я тебя попрошу?

— Знаю. Никто не узнает о нашем разговоре.

— Хорошо, — с явным облегчением выдохнул Седой. Видимо, он и правда верил мне.

— Завтра нам на марш, — проговорил я, когда мы еще немного помолчали. — Потом в бой.

Я глянул на Седого. Тот машинально тоже было обратил ко мне свое бледноватое, обветренное лицо, а потом вдруг