Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

он семьи боялся, он любви боялся, он ее боялся, он себя боялся – он боялся, что все навалится на него – домашнее, теплое, скучное, а он живой остался, и перед ним мир огромный, где его встречают как короля и спасителя, сапера-минера. Он, когда на проклятое свое поле идет, должен про дом забыть, иначе страх, а страх – это смерть. А если он про дом забудет – дома смерть. Ведь это и в любой работе так, где работает энтузиаст, человек, который заполнен делом не для себя, а тут то же самое, только очень сильно выражено, чересчур сильно выражено – будь оно проклято, это чересчур! Все плохо, что чересчур, бабушка говорила: «Чур меня, чур», – заклятье от беды, а чересчур – это и есть беда.

– Терпел, терпел, но все же скажу: разочарован я, понял, – сказал Мызин. – Молчи… Все я, конечно, понимаю. Жизнь для взрослых – мечтания для малолеток. А все же на донышке было, а вдруг выгорит у них? А вдруг я тогда недаром на твоей свадьбе стаканы бил?.. Ведь чудо какое – двое встретились на земле.

– Не встретились, – сказал Жигулин.

– Врешь! Встретились! Вот мы с твоим отцом больше не встретимся. Я с Алевтиной не встречусь… Отец твой с мамой тоже не встретились… А вы тогда встретились, да мимо проскочили с разгону… Я думал, может, у вас выгорит – возвернется и моя молодость… «А молодость, – запел Мызин, – не ве’рнется, не ве’рнется вона…» Пришиб ты меня, Жигулин… Ладно, давай пой… которую я тебя учил.

– Я забыл, – сказал Жигулин.

– Забыл?! Отцову песню забыл?! Пой!

Жигулин запел. Остановился и сказал:

– Жизнь только начинается. – И закрыл глаза. А потом открыл глаза, заговорил, заплясал, запел – выступать начал. А потом замолчал на полуслове.

– Сапожники! – крикнула Татьяна. – Звук пропал.

Ну, запел Жигулин песню и спел ее до конца. А когда кончил петь, сомлел, а потом и вовсе отключаться начал.

Жигулин любил, когда человек старше его. Он тогда… Ах да, мы про это уже писали…

– Ах, не надо было пить…

– Петь не надо было… – сказал Мызин.

Гости у Валентины Михайловны. Чистенько все так и негромко. Музыку слушают вполслуха, обыкновенную, без воспоминаний и ассоциаций, складно так, и никакого надрыва.

– Картошки еще подложить?.. Ешьте, пока горячая.

– Рассыпчатая. И селедочки, пожалуйста. Что это вы весь вечер будто волнуетесь? Или это у меня такое впечатление?

– Нет, я действительно волнуюсь неизвестно почему, – отвечает Валентина Михайловна.

– Примите полтаблеточки седуксена, у вас есть?

– А грибочки вам не понравились?

– Чу’дные грибочки… Ну, ваше здоровье.

– Мама, у Мызиных свет погасили.

– Татьяна, иголка шипит на проигрывателе, не слышишь?

– Ну, по последней, да будем двигаться.

– Приходите еще.

– Разрешите, Валентина Михайловна, я вас завтра навещу?

– Идем, идем, навещу… Пить надо меньше. Валя, вытри щеку, я тебя краской вымазала.

– Мама, а к ним неотложка подъехала.

– Ну почему непременно к ним? Подъехала к их подъезду, и все. Всего доброго… Счастливо… Татьяна, сними трубку. Телефон звонит, не слышишь?

– Мама, тебя… Скорей…

– Алло, кто? Мызин, что с ним? Не петь, пить не надо было. Сейчас иду.

И трубку тихонько кладет.

– Ну вот… наконец и понятно, почему я весь вечер сама не своя… Таня, спать. У меня вызов.

– Мам, я с тобой…

– Спать!

– Мам, а кто этот дядька?

– Если бы я сама это знала… – говорит Валентина Михайловна.

И бегом, вниз по лестнице, по гулкой, потом через пустой ночной плац между двумя корпусами, а они – как два парохода на реке, потом в подъезд – и квартира первого этажа, где Мызин беснуется неподвижно, и доктор укол делает, и Жигулин без сознания.

– Допрыгался Сан Саныч… – говорит Мызин.

– Он кто вам? – спрашивает ее доктор. – Муж?

– Что вы… Он приезжий… Что вы прописали? У меня все есть, я врач…

Вот эта песня:

Ты послушай, братишка,

Легенду одну.

Про Великий десант,

Про Большую войну.

Было двести друзей

У отца твоего.

А из них не осталось.

Почти никого.

(Это медленно, мажорно-запевно, похоже на старые казацкие песни. А дальше ритм и темп песни меняются и становятся быстрыми и грозными.)

Были – ночь штормовая

И двести ребят.

Были – рев дальнобойных

И разрывы гранат.

Были лютые ветры

И крики во мгле,

Двадцать два километра

По Малой земле.

Двадцать два километра

В тылу у врага,

Только волны кровавые

Бьют в берега.

Только смерть и металл,

Только кровь и песок,

Только по’том просоленный

Хлеба кусок.

Сотня вымпелов с ходу

Врывается в порт.

Парни в черную воду

Шагают за борт.

Только залпов раскаты,

Да крики «ура!»,

Да хрипят на закате

Мои катера.

Это пламени вой

И осколочный визг.

Это новой России

Новороссийск.

Это в скалы МысхакоПришла тишина.

И запела морзянка,

Как в песне струна.

Восемь месяцев смертью

Хлестала война.

На кровавых тельняшках

Цветут ордена.

Подхватила их

Воинской славы река —

Рядового матроса

И члена ЦК.

Запевают ребята

Про крейсер «Варяг».

Бой уходит на запад.

Заплакал моряк.

Станет дочка невестой,

Мальчишка – бойцом,

Вспомнят песню они,

Что пропета отцом.

Шли дорогой рассвета,

Все старое – прочь!

На кровавой планете

Кончается ночь.

Шли, не зная покоя,

От земли к небесам.

Вот сынок, что такое

Великий десант.

Тут Жигулин кончил неслышно петь песню, и открыл глаза, и увидел вдруг два женских лица на фоне матовой лампы.

– Татьяна, кто тебя пустил сюда?

– Там двери были открыты… Ну, мам, я же не маленькая…

Жигулину так хорошо стало, что он притворился, что спит, пусть еще поговорят и побудут.

А потом Мызин вошел.

– На Татьяну не шуми, – сказал он. – Она лекарства притащила.

– Вот он подтвердит, – сказала Татьяна про Мызина.

– Спит. Пусть спит, – сказала Валя Сорокина и стала всех выталкивать, и оглядываться, и сама ушла.

Опять было утро. Потом вечер. Вечер отъезда. Зашли Толя и Чугунов из группы Жигулина, которые ехали с ним куда-то в очередные тартарары не то насыпать что-то, не то прокладывать. А какая нам с вами разница – что именно, не так ли?

– Все-таки зашел бы к ней, – сказал Мызин.

– Зачем? – спросил Жигулин.

– Ладно, замнем… – сказал