Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

А потом Клара влезла на выступ станционного здания, чтобы смотреть через головы на пляску и на аккордеониста, и не удержалась, и, чтобы не упасть, ухватилась за Валину голову да так и стояла, а пухлая ладонь с обручальным кольцом все скользила по голове Вали, и пальцы норовили вцепиться в нос. Тогда Жигулин сказал:

– Мадам, а не пошла бы ты… – И нехорошо выругался. И за подмышки снял Клару с выступа на землю.

– Ой-ой-ой, – сказала Клара, отступая, – такой красивый офицер, а ругается…

– Так ведь самогон был плохой, – сказал Жигулин, придерживая Валю. – В голову ударило…

– Не знаю никакого самогона, – сказала Клара. – Валька, домой!

– А ну брысь, – сказал Жигулин, – я за ней ухаживаю… Жигулин Александр Александрович. Валя, а как вас по отчеству?

– Валя, а по отчеству Михайловна. Я тоже из Москвы.

Солдаты оттеснили Клару, и она издали таращила глаза. Может и избить. Уже два раза проделывала этот номер. Вот стоит Валя, восемнадцати лет, без роду без племени, школу почти кончила, на белом свете нет никого, и каждый при ней выругаться может, потому что она самогонкой торгует, и Клара может ее избить, а эшелоны идут и идут, мир потому что уже два года, и надо что-то делать, а если не случилось еще чего, то, слава богу, Клара – заступница: «Отойди, не по тебе товар. На нее из Оренбурга заглядываются».

Ударил колокол. Команда: «По вагонам!»

– Ну, прощай, курносая! – сказал младший лейтенант Жигулин. – Приедешь в Москву – заходи. Жигулин А., угловой дом у Страстного бульвара. Спросишь Саньку Жигулина – всякий скажет… Слушай, да ты красавица… Только сейчас разглядел.

А поезд тук-тук… Колеса тук-тук… А корзина тяжелая, а щебенка босые ноги режет…

– Проща-ай! – кричит паровоз.

Как она бросила корзину, как побежала за последней подножкой, как навстречу стрелка летела, как уцепилась двумя руками и одна сорвалась, как втащили ее на подножку, а стрелка промахнула мимо, и белые глаза, и тяжелое дыхание…

– А ну, чешите все отсюда! – сказал старшина.

И они остались на площадке с Жигулиным, мальчиком совсем, младшим лейтенантом.

– А паспорт у тебя есть? – басом спросил он.

– Есть, – сказала она и полезла за пазуху.

– Не надо, – сказал он и отвернулся.

В общем, так. Он последние два года служил на Дальнем Востоке сапером, кончил минное училище. В общем, так. Москвич коренной, в третьем колене. Мама жива, отец погиб под Новороссийском, квартира коммунальная, сосед Мызин – с отцом воевал в десанте, сейчас повар. В общем, так. Сейчас его, Жигулина, переводят на новое место назначения, проездом через Москву. Разминировать Европу, ясно? В общем, так. Правильно, что от этой бабы удрала, раз москвичка – должна жить в Москве, родня в Москве есть?

– Полно, – сказала Валя. – Одних теток три штуки. Брат двоюродный, родной скоро демобилизуется.

И стала реветь. А знаете, когда молодые ревут, это очень трогательно, а тебе еще всего двадцать два, ты на войне жив остался и едешь Европу разминировать, а тут тебе красивая сирота на шею бросается, тут и у совсем умного голова кругом пойдет, а не только у такого дурака и гуся, каким тогда был Жигулин Санька, легкий человек, отличник боевой и политической подготовки, а до этого – в школе отличник, да не зубрила-мученик, а просто все легко давалось: и дружба, и учеба; а до этого – отличник детского сада: хороший мальчик, и маму слушает, ну просто напоказ ребенок, и ест все, что дают, и посуду за собой убирает; а до этого – какая красивая молодая пара в наш дом въехала, он – преподаватель бронетанкового училища, а она – там же, в медпункте, работает, сейчас в положении, наверное, ребенок будет красивый…

Ребенок родился красивый…

…Жигулин очнулся и посмотрел на часы. Что-то затянул Толя свое выступление. Такой трус, зубы боится вставить! Шамкает, шамкает, прошамкается, что придется всю челюсть вставлять. Стыдно, молодой парень, сорок четыре года, сколько же было Жигулину, когда он в Москву приехал после войны? Двадцать два – вдвое меньше… Ну что эта дама меня разглядывает? Лысину, наверное, заметила… Гляди – ты б на меня тогда посмотрела, когда я перед Москвой брился и в зеркале золотой погон видел со звездочкой, ха, ничего мальчик был, мальчик был как надо, женщины в эшелон кидались, умоляли взять их с собой. Москвички.

Жигулин поднял голову и глядел вслед этой женщине, которая пробиралась к выходу, интересная женщина, между прочим, конечно, не выдержала шамканья Толи, ах, нет, это уже профессор Гудков выступает, просто душно ей стало или, наоборот, холодно. Холодно и душно… Вот так. Слава богу, что еще курить не запретили.

Жигулину стало холодно и душно, но он ее не узнал. Нет. И стал думать о тех древних временах, не понимая, что неспроста он об этом думает, а что она рядом прошла, та чудачка, и смотрела на него сбоку, тоже стараясь его вспомнить и все больше забывая, так как перед ней был не тот Жигулин, а этот. А может, и прежний казался ярким только на полустанке. Как узнать, когда полжизни прошло, а спросить некого.

А дальше что было? А дальше было вот что…

…Они прибыли в Москву ранним утром и на вокзале распрощались. Вообще-то, не на вокзале, а на Страстном бульваре. Когда они на вокзале прощались, Санька спросил ее, а где она-то в Москве будет жить? И выяснилось, что у брата своего, который живет недалеко от Страстного бульвара. Опять совпадение – прямо чудеса. Ну, они распрощались на вокзале в третий раз, а потом Санька говорит:

– Господи, глупости какие, давай я тебя подвезу хотя бы до Страстного бульвара?

А она говорит:

– Хорошо, подвезите меня до Страстного бульвара.

– Ты, наверное, и забыла, как туда ехать?

– Ага. Я забыла, как туда ехать.

Ну, взял, конечно, такси, подвез, и глупо как-то расставаться, все-таки сутки вместе в поезде ехали, в тамбуре стояли, а ребята им еду носили, а потом она спала на третьей полке, откуда барахло скинули, и опять они в тамбуре стояли. Все думали, что все, закрутились!.. А у них ничего не было, только такой страх был у него за нее, даже неизвестно, почему он так за нее испугался. Что вы! Даже не поцеловались ни разу. Просто пейзажи смотрели в опущенное окно: желтые одуванчики и пестрые коровы. Проводнику денег дали, чтобы не вякал, ну а в Москве родня должна заступиться, что без вызова приехала: тогда сложно было с вызовом эвакуированных, но ведь она дочь фронтовика, не так ли?

Высадил ее у Страстного бульвара – где теперь кинотеатр «Россия» построен давно уже, а тогда его и в помине не было, и Пушкин на другой