Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

ноги ты не ехал? Из-за ноги. Из-за того, что хотел доказать себе и другим, что для такого орла, как Сан Саныч Жигулин, это ничего не меняет, не хотел приползать к женщине, перед которой появился спасителем – принцем немыслимым.

… – Кто принц-то, господи? Мальчика увидела, у которого в дом бомба попала, – сказала Валентина Михайловна. – Ладно, не хочет узнавать, не надо. Пусть едет с богом. В конце концов, мы и знакомы-то были сутки… Случай у нас редкий, а все же случай. Сейчас мы раздумываем, а тогда лихие были очень. Отличный он, видимо, парень, всю страну объездил. Люблю, когда человек энтузиаст.

– Все не могут быть, – сказал женатый гость-сослуживец. – Кому-то надо и дома жить.

– А по-вашему, энтузиасты – это которые из дома удирают? – спросила Татьяна. – Тогда энтузиаст – это я. Правда, мама?

– Он же испугался, вот в чем правда-то. Взрывать не боится, а бормашины боится, вот и ходит беззубый. Что я, не знаю?

– Почему беззубый? – обалдело спросил женатый гость-сослуживец. – Он беззубый?

А ведь опять она права была, Валя Сорокина. А что особенного? За девятнадцать лет было время стать мудрой.

…А потом пошли в загс. Жигулин всех там уговорил. Ему уезжать завтра, мать умерла, жена в положении.

– Вы в положении? – спросила регистраторша Валю.

– Пятый месяц пошел, – соврал Жигулин.

– Надо расписывать, – сказал зав.

– Молоденькие… – сказала регистраторша.

Потом Мызин ахал, и Алевтина его ахала и плакала, когда вечером свадьба состоялась – тихая, не то свадьба, не то поминки, – вчетвером справили. Тортик маленький, коммерческий, водка пайковая и еда, которую Мызин из ресторана принес.

– Я теперь ворую, – сказал Мызин. – Я теперь шеф-повар.

– А не воровать нельзя? – спросил Жигулин.

– Не пробовал, – сказал Мызин. – После работы мне заворачивают, что осталось.

– А от чего осталось? – спросил Жигулин.

– Не знаю.

– Врешь. Знаешь, – сказал Жигулин.

– Знаю.

– Больше не будешь воровать?

– Не буду!

– Никогда?

– Никогда!

– Не плачь.

– Я не плачу… А ты никогда не будешь воровать?

– Никогда!

– А пить?

– И пить!

– И курить?

– И курить!

– И будешь верным до гроба своей Алевтине?

– Навеки, до гробовой доски… А ты своей Вале… Спой песню отцову!

– Я забыл.

– Отцову песню забыл?!

– Нет!

– Тогда пой… Валентина, слушай, как твой муж песню отцову будет петь… Я его учил, а муж твой, Сан Саныч Жигулин, ее не знал, не слыхал ее от отца, муж твой, Сан Саныч Жигулин, потому что дружок мой, Санькин отец, на руках у меня помер в госпитале под Шяуляем. Вон куда нас занесло из-под Новороссийска.

– Не надо больше пить, – сказала Валя первые слова.

– Понимаю, – сказал Мызин. – Намек ясен. Санька споет, и мы уйдем. Весенние ночки короткие.

Валя опустила голову, и стала думать о своем, и стала бояться предстоящего. Она не знала, что ничего из того, о чем она думала, ей не предстоит. А предстоит ей разлука со своим мужем, которая длится вот уже девятнадцать лет, а теперь он приехал не то больной, не то признаться не хочет, и надо ему про Татьяну рассказать, что она приемыш из детского дома, и что был у Вали муж, но не сразу после отъезда Жигулина, а ровно через пять лет, и нерасписанный был, чтоб в комнату не прописывать, пять лет был, потом Валя сказала ему:

– А теперь уходи. Больше без любви не могу.

Это десять лет. А еще девять лет лечила, лечила, лечила и Татьяну воспитывала. Еще несколько мужчин было, но это так, это не помнится, это – когда уж очень невмоготу. А потом – все, стоп. Опять почему-то стала думать о Саньке Жигулине, своем законном фиктивном муже, и стала ждать его почему-то, и почему-то во сне видеть, и томиться по нему душой и плотью. Тридцать семь лет бабе. Самая пора любви. Все, что до этого, – детский лепет. А теперь он приехал – как вызванный. Облезлый и совсем не тот.

…И наступила она, их брачная ночь. Мызины ушли, Алевтина всплакнула на плече у молодой жены, заглянула ей в глаза восторженным взглядом и вышла торжественно. А они сидели на стульях на противоположных концах обеденного стола и ждали, когда у Мызиных замок щелкнет. Потом они услышали мерное буханье, и испуганно подняли глаза, и мысленно поговорили друг с другом.

– У вас здесь поезда близко проходят? – спросила она. – Стук-стук, стук-стук…

– Нет, а что… Нет, это не поезд… Это похоже на часовой механизм, как на мине… Ну да, факт… Мы идиоты, это…

– Я знаю… – сказала она.

Это кровь у них стучала в висках.

– Если я к тебе сейчас пристану, меня никто к ответственности не привлечет. Я муж, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она.

– Может быть, пристать?

– Как хочешь.

– А ты?

– Не знаю… Наверное, да…

Они бы еще долго так молчали, но тут она скрипнула стулом, и он очнулся.

– Спать хочешь? – спросил он.

– Нет, – испуганно сказала она.

– Я тоже, – быстро сказал он. – Ну, что делать будем?

– Не знаю.

– Я утром уеду, – сказал Жигулин. – А ты здесь живи.

– Ладно.

– А ты строй университет, ладно?

– Ладно. Я в медсестры пойду.

– За Мызиных держись. Они хорошие. Они с нами дружили… С Жигулиными… Теперь я один из всех Жигулиных остался.

– Нет, – сказала она. – Не один.

– Этот брак фиктивный.

– Нет, – сказала она. – Не фиктивный.

И тут с ними что-то случилось. Они вдруг кинулись друг к другу и стали целоваться как сумасшедшие.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Не пойму, – ответил он.

– Ты правдивый, – сказала она. – Это ужасно.

– Что же мне, врать?

– Это еще хуже.

– Я тебе напишу, – сказал он.

– Конечно… Ты чего-то боишься?

– Сядь, – сказал он.

Они сели на свои стулья. Между ними стол. Как ринг.

– Раунд третий, – сказал он.

– Что? – спросила она.

– Ты хочешь, чтобы был дом?

– Да.

– Мама от этого умерла.

– Не понимаю, – сказала она.

– Мама меня ждала, – сказал он. – Сердце не выдержало.

– В войну все ждали.

– Война два года как кончилась.

– Я понимаю…

– Ну вот… А я всю жизнь буду взрывать. Это моя профессия. Я другого не могу и не буду. Всю жизнь, понимаешь?

– Нет.

– Сапер ошибается один раз – слышала?

– Слышала.

– А мать и жена – тысячу раз. Как письмо задерживается – так им чудится взрыв. Понимаешь?

– Понимаю.

– Это нельзя вынести, нельзя выдержать.

– Можно.

– Ты дурашка, – сказал он. – Я тебе писать не буду. Я приеду, ладно?

– Ладно.

– И еще – отец и мать купили две пластинки патефонные, одинаковые. Утесов поет. Представляешь, они умудрились их сохранить. Отцову пластинку Мызин из госпиталя привез, представляешь? Города дыбом, а две пластинки сохранились… «Как много девушек хороших, как много ласковых имен, но лишь одна из них…» Давай возьмем по пластинке?

– Давай, – сказала она.

Господи, какая она была дура! Господи! Она ж ничего не понимала тогда! Он же мальчик был,