Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

хозяйки дома: «Мария Дмитриевна» – именно так, как мы помним, звали Ховрину-старшую, у которой, в точности, как и у литературной Марии Дмитриевны Калитиной, в семье было трое детей – две дочери и сын, учившийся в Петербурге.

Однако решающим аргументом в пользу нашей версии является тот факт, что Тургенев включил в канву романа «Дворянское гнездо» свое стихотворение, которое он в 1840 г. посвятил Александре Николаевне Ховриной. Речь идет о произведении «Луна плывет…», которое имеет подзаголовок «К А.Н.Х.»: «Луна плывет над дремлющей землею / Меж бледных туч, / Но движет с вышины волной морскою / Волшебный луч…»[1737]. В «Дворянском гнезде», начатом спустя годы в Риме, Тургенев вложил эти слова в уста своего героя, Владимира Паншина, красивого и беззаботного молодого человека, поющего любовный романс собственного сочинения, посвященный Лизе Калитиной.

Можно даже предположить, при каких именно обстоятельствах и даже, какого примерно числа Тургеневу, весной 1840 г., пришла мысль написать стихотворный этюд о «плывущей луне» и «морской волне». В двадцатых числах апреля он, вместе с Ховриными, ездил из Рима в Неаполь, где путешествовал по побережью Залива. Сведения об этой поездке довольно скудны, но в письме Тургенева к Николаю Станкевичу от 8 мая есть такие слова: «Я так привык слышать каждый день голосок Шушу (Александры Ховриной. – А.К.)... Однажды я с ней говорил дольше; это было во время возвращения из Сорренто, вечером, – ехав вдоль морского берега (курсив мой. – АЖ.)»[1738]. Итак, согласно нашей версии, толчком к написанию Тургеневым стихотворения «Луна плывет», посвященному Александре Ховриной (и вошедшего потом в роман «Дворянское гнездо» в виде романса, спетого Лизе Паншиным), явилось их совместное возвращение в открытой коляске из Сорренто в Неаполь – по ночной, освещенной луной дороге, вдоль берега Неаполитанского залива…

Общение с семьей Ховриных, благоговейное преклонение перед умом и не поблекшей к сорока годам красотой Марии Дмитриевны и – особенно – влюбленность в «Шушу», пусть и безответная, благотворно сказались на характере Тургенева. Эту сторону его мироощущения подметил близко знавший его Анненков: «Он… был несчастным человеком в собственных глазах: ему недоставало женской любви и привязанности, которых он искал с ранних пор»[1739]. И далее Анненков приводит любимое выражение Тургенева, которое не раз слышал от него самого: «Общество мужчин, без присутствия доброй и умной женщины, походит на тяжелый обоз с немазаными колесами, который раздирает уши нестерпимым, однообразным своим скрипом…»[1740].

… Вернемся, однако, в Рим, где в начале марта 1840 г. в квартире Ховриных появились новые гости – из Флоренции приехали Николай Станкевич и его приятель, географ Александр Павлович Ефремов[1741]. Во время совместной учебы в Берлине в 1838–1839 гг. интересы Тургенева и Станкевича не вполне совпали: Тургенев занимался в университете греческими и римскими древностями и зубрил дома языки; Станкевич же, тяжело больной туберкулезом, работал в основном у себя на квартире, беря частные уроки по гегелевской философии у молодого берлинского профессора Karl Werder.

«Во время моего пребывания в Берлине я не добился доверенности или расположения Станкевича, – вспоминал Тургенев. – Станкевич не очень-то меня жаловал»[1742]. Со временем он поймет, что главная причина была не в Станкевиче, а в нем самом: «Я очень скоро почувствовал к нему уважение и нечто вроде боязни, проистекавшей, впрочем, не от его обхожденья со мною…, но от внутреннего сознания собственной недостойности и лживости (курсив мой. – А.К.)»[1743]. Как бы там ни было, в очерке «Воспоминание о Станкевиче», написанном в Спасском-Лутовинове летом 1856 г., Тургенев смог написать уже совсем другое: «В Риме я сошелся с ним гораздо теснее… Я его видел каждый день – и он ко мне почувствовал расположение»[1744].

Важно подчеркнуть, что «Вечный город» той поры был идеальным местом для «восхождения» человеческой души. Хорошо написал об этом Анненков, большой знаток Рима: «Рим… носил особенный характер и как будто создан был для того, чтобы образовать душу художника или философа»[1745]. Анненков сравнивал тогдашний «Вечный город» с «Академией, разросшейся в большой город»: «У великолепных ворот его замолкал весь шум Европы, и человек невольно обращался или к прошедшему, которое встречало его на каждом шагу, или под тенью его сосредотачивался в себе самом, в собственной мысли»[1746]. «Если в ограде Рима, – продолжает Анненков, – скрывались и словно пропадали для всего света многие личности, прошумевшие в Европе, то не менее было и таких, которые в нем искали необходимого приготовления к подвигам жизни и деятельности»[1747].

Эта тему – «юношеского паломничества в Рим», как уникального жизненного шанса, и, в то же время, – как опасной ловушки, где индивидуальная жизнь может как расцвесть, так и внезапно оборваться, – Тургенев обдумывал и творчески варьировал всю жизнь. Приходит на ум, например, диалог Павла Шубина и Андрея Берсенева на берегу Москва-реки из романа «Накануне». «Когда же, боже мой, поеду я в Италию?» – вопрошает романтик-скульптор Шубин. – «Ты поедешь в Италию… и ничего не сделаешь. Будешь все только крыльями размахивать и не полетишь», – отвечает скептик-естествоиспытатель Берсенев[1748].

Жизненная мечта героя Тургенева, Шубина, – попасть в Рим и там работать – была глубоко выношенной: «Ставассер полетел же… И не он один. А не полечу – значит, я пингвин морской, без крыльев. Мне душно здесь, в Италию хочу…, там солнце, там красота… Конечно, я знаю: вне Италии нет спасения!»[1749]. Шубин, с которым Тургенев во многом отождествлял самого себя[1750], приводит в качестве примера судьбу молодого русского скульптора Петра Ставассера, отправившегося в Рим и сделавшего там несколько работ, признанных современниками гениальными. Увы, в 33 года Ставассер скончался в «Вечном городе» от туберкулеза, и его могила на римском кладбище Тестаччо не сохранилась.

Юный Тургенев, попав в Рим в двадцать один год, сполна воспользовался своим «римским шансом». Очень точно написал об этом Зайцев: «В этот первый итальянский приезд ничего у Тургенева не было на душе, кроме молодости и порыва все взять, не упустить, узнать. И он зажил милой, светлой жизнью итальянского паломника… Прелестно, что и самую Италию увидал, узнал и полюбил он в юности. Светлый ее след остался навсегда…»[1751]. Об этом же пишет и еще один биограф Тургенева, крупнейший итальянист Иван Греве: «Тело его (Тургенева. – А.К.) еще не терзалось никакими недугами, дух же открыто рвался в широкий мир, жадно поглощая чудеса, какие дарила ему судьба»[1752].

«Увидеть Рим молодым» – интереснейшая тема русской философии и литературы. Ее остро ощутил в свое время приятель Тургенева, поэт и издатель Николай