Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Ехать в «Вечный город» Тургенева соблазнил направлявшийся туда для продолжения службы в русской миссии при Папском престоле, друг семьи Тургеневых, Павел Кривцов. Молодой, но уже опытный карьерный дипломат получил тогда новую должность – «начальника над русскими художниками, посылаемых в Рим для усовершенствования»[1727]. Именно в санном экипаже Кривцова, оплаченном Императорским Министерством иностранных дел, Тургенев отправился зимой 1840 г. в очередной раз в Европу.

Павел Кривцов начал работу в русской дипломатической миссии в Риме в 1826 г. В 1839 г. он приехал по делам в Россию, чтобы, по выражению биографа семьи Кривцовых, Михаила Гершензона, «пожать плоды услуг, которые ему удалось в последнее время оказать царской фамилии»[1728]. В имперской логике эти «услуги» были весьма существенны: во-первых, Кривцов состоял при наследнике-цесаревиче Александре Николаевиче в бытность того в Риме в начале 1839 г.; во-вторых, именно он, Кривцов, организовал удачную закупку в Тоскане большой партии каррарского мрамора для отделки Зимнего дворца, пострадавшего от недавнего пожара. К моменту отъезда в Италию, получивший новое назначение дипломат находился в приподнятом настроении: к Пасхе ему был обещан чин статского советника; государь Николай Павлович обласкал Кривцова, а государыня Александра Федоровна, несмотря на недомогание, приняла его и благодарила за услуги, оказанные сыну-наследнику[1729].

Сам Тургенев припомнил свое зимнее путешествие 1840 г. с Кривцовым в письме к Михаилу Бакунину, в конце того же года: «Как для меня значителен 40-й год!.. Вообрази себе – в начале января скачет человек в кибитке по снегам России… С ним едет толстый человек, секретарь посольства, человек рассудка – и желудка, презирающий философию, профан в художестве. Они расстаются в Вене…»[1730].

Досрочное расставание в Вене (первоначально Тургенев собирался составить кампанию Кривцову до самого Рима) объясняется скорее всего тем, что покровительственно держащий себя Кривцов попросту наскучил стремящемуся к независимости Тургеневу. Тот, уже считавший себя чуть ли не «профессиональным антиковедом», учеником самого академика Цумпта (!), похоже, никак не мог смириться с этим вопиющим, на его взгляд, парадоксом: «профан в художестве» назначен на должность «начальника русских художников», и не где-нибудь, а в великом Риме!

В первых числах февраля 1840 г. Тургенев, наконец, прибывает в Рим. Он, как и мечтал, въехал в «Вечный город» один, в торжественном уединении. Он пробудет в Риме до 12 (24) апреля – более двух месяцев, то есть значительно дольше, чем первоначально предполагал[1731]. Каким предстал «Вечному городу» Тургенев в свой первый приезд в Рим?

В биографическом романе Бориса Зайцева «Жизнь Тургенева», написанном в конце 1920-х гг. в Париже, имеется любопытный фрагмент: «Среди тургеневских червоточин была одна, очень его мучившая, – он заметил ее за собою еще в детстве: неполная правдивость (курсив мой. – А.К.). Живое ли воображение, желание ли “блеснуть”…, но он иногда бывал лжив. Это отдаляло от него многих…»[1732]

Павел Анненков, близко знавший Тургенева, но писавший свои мемуары уже после его кончины в 1883 г., попытался объяснить юношеский максимализм своего покойного друга: «Самым позорным состоянием, в какое может попасть смертный, считал он то состояние, когда человек походит на других. Он спасался от этой страшной участи, навязывая себе невозможные качества… и даже пороки, лишь бы только они способствовали к его отличию от окружающих»[1733].

Есть немало доказательств тому, что в Европу в конце 1830-х гг. приехал именно «такой Тургенев». Евдокия Сухово-Кобылина, которая была на год младше его, оставила мемуары о коротком пребывании девятнадцатилетнего Тургенева в Гейдельберге летом 1838 г.: «Этот Тургенев приходил к нам часто, два раза обедал, на третий день опять пришел, побранился с маменькой об Московском университете, говорил, что он полон дураками. Маменька при мне такую ему нотацию пропела, что он с тех пор не казал глаз к нам, – и уехал, не простясь»[1734].

Заметим, однако: менее чем через два года, в Риме, с Тургеневым произошла разительная трансформация, своего рода «перерождение души», аналог того, как в 1834–1835 гг., в Петербурге, в результате тяжелых переживаний, чудесным образом преобразилась до неузнаваемости его, так сказать, «физическая оболочка».

Приехав в Рим, Тургенев первым делом нашел квартиру своих знакомых по Берлину – русскую семью Ховриных, снимавших в «папском городе» весь четвертый этаж в доме по адресу: Via Pontefici, 57. Двадцать лет назад, богатый пензенский помещик и отставной гусарский подполковник, Николай Ховрин, встретил в Пензе юную Марию Лужину и женился на ней. В 1820-е гг. пензенское имение Ховриных Саловка славилось далеко за пределами края как своей хлебосольностью, так и исключительной красотой, умом и обаянием хозяйки, Марии Ховриной-Лужиной: частыми гостями этого «дворянского гнезда» были Д.В. Давыдов, князь П.А. Вяземский, Е.А. Баратынский, юный Н.П. Огарев. Проживая в Москве, Мария Дмитриевна собирала гостей в доме своего брата, генерала И.Д. Лужина на Тверском бульваре: сюда приходили А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, С.Т. Аксаков с сыновьями.

…Той дождливой весной 1840 г. Тургенев встретил у Ховриных небольшое общество, каждый из членов которого стал близким для него человеком: русского исторического живописца Маркова, немецкого художника Рундта, польского композитора и пианиста Брингинского. Как мы помним, начитавшийся в начале зимы 1839 г. эротических «Римских элегий» Гёте, Тургенев мечтал отправиться в Рим и там – «влюбиться»[1735]. В те недели в «Вечном городе» он действительно серьезно увлекся старшей дочерью Ховриных – семнадцатилетней Александрой, по прозвищу «Шушу», девушкой, склонной к религиозности, музыкально и поэтически очень одаренной и ставшей впоследствии известной детской писательницей на религиозные темы А.Н. Бахметевой (по мужу).

О своем увлечении «Шушу» Тургенев регулярно и в самых восторженных тонах писал домой матери. Из этих, не дошедших до нас, писем, Варвара Петровна, по-видимому, составила себе несколько преувеличенное представление о намерениях сына и даже начала собирать сведения о Ховриных. Ее, конечно, насторожила репутация Марии Дмитриевны – интеллектуалки, поэтессы и держательницы популярного салона. Отговаривая сына от возможных матримониальных планов, Варвара Петровна писала в Рим: «Дочь такой матери может быть хорошо учена, невинна, умна, но! – она не будет помнить правила матери, потому что у матери правил никаких нету… Ох! Выйдет Шаховская (Варвара Петровна так и не смогла простить покойному мужу его последнее увлечение. – А.К.)»[1736].

Именно Александра Николаевна Ховрина (1823–1901) станет позже прототипом Лизы Калитиной в романе Тургенева «Дворянское гнездо», начатого поздней осенью 1857 г. в том же Риме, навеявшему автору, спустя семнадцать лет, массу воспоминаний. Если внимательно вчитаться в текст знаменитого романа, то само «гнездо» литературных Калитиных очень напоминает семейство Ховриных. Тургенев даже посчитал нужным сохранить имя и отчество