Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Восхищение.

28

Дорогой дядя!

Это не рассказ о тольяттинцах и поэтах, это то, что я хотел бы им рассказать.

29

Дорогой дядя!

Последнее, что мне дано было увидеть там, вдалеке, – это первый день Возвращения Бессмертных.

Ночь заливала площадь трех вокзалов, а я увидел сияние времен.

Пошли художники.

Потом притихло – вышел безбородый старик с измятым лицом. На голове – чалма-полотенце. Он смеялся беззубым ртом, и я не выдержал и пал ему в ноги.

Клянусь честью, он провел ладонью у меня по плечу и что-то сказал по-староголландски. Ангел-щелкопер перевел: не дрейфь. Отстранив суетившихся ангелов-щелкоперов, старик взял первую попавшуюся кисть, сунул, не глядя, в первый попавшийся горшок с краской и начал лепить на холсте хаос, из которого вдруг стал остро сиять чей-то взгляд, запомните – не глаз, а взгляд.

Он работал, нарушая правила всех Академий, анатомий и перспектив, он работал, беря что попало из каких попало горшков, он работал любой грязью земли, и у него выходило всегда одно и то же – Его Величество Человек. Он работал МИР из подручных средств, выясняя по дороге свои желания, а хотел он всегда одного и того же – Человечности.

Грохотали одноногие шарманки и панфлейты всех необузданных орга’нов, смеялись ирландские скрипки, банджо глохли от консервного пляса, сумасшедшая балалаечка подставляла плечо раненой трубе Армстронга.

Где-то вдали елозили и шептали кисти всех выпученных амбиций. Что-то вылизывали пидлабузники, и порхали легкие слова: турнюры, гипюры, купюры – и исчезали в хорошо оплаченной пыли.

Но свистели нищие кисти Франса Халса, Модильяни, Домье и Ван Гога, и мир освобождался от блевотины симметрии и блевотины безумия и представал ликующим ритмом.

Потому что не звезды творят ритм, а ритм творит звезды. И человек отличается от других существ, живых и выдуманных, только одним – человечностью. Все остальное у него как у вируса.

Так работал Рембрандт ван Рейн – Освободитель.

…Пустота в моем мозгу, накрытом чашей черепа, забирала тепло из клеток мозга. Электронный газ свободно метался в моей пустой башке, складываясь во что попало, и был похож на что угодно.

Электронные облака складывались в то, что было угодно всему живому, что населяло Землю и ее окрестности – всю гигантскую утробу Космоса с его раем, адом и бесчисленными сгустками копошащихся галактик, часть которых схлопнулась и уже не светилась ни фига.

И вся гигантская утроба Космоса, вся плацента, где зарождалась Новая Вселенная, все огромное брюхо – неслышно и грозно тряслось от хохота, расставаясь со своим прошлым, но расставаясь медленно.

Я вышел на площадь трех вокзалов. Была ночь.

Я вышел на улицу пустую, как перед понедельником, и закричал, как только мог, сильно:

– Ульяна, Костя, три! Анна-Анна, Борис!

Что это такое, кроме меня и детей, не знал никто, но мы знали, что это – позывные детской радиостанции. И эфир пробила морзянка.

Сначала заработала одна детская радиостанция, потом к ней подключились другие.

И я передал декларацию для распространения по всему миру:

ДЕКЛАРАЦИЯ

Если это все не кончится, я:

1) Сначала сделаю всех бесплодными.

2) Потом уведу наличных детей своей дудочкой.

3) Потом оставшиеся самцы начнут ускоренно стареть, потому что будут стареть их самки, а новых не будет.

4) Потом старые развалины останутся среди разваливающихся механизмов.

5) Потом, когда все старье передохнет, я верну на Землю детей, которые, воспользовавшись парадоксом Эйнштейна, повзрослеют только на год.

Подпись: Странствующий Энтузиаст.

И декларация ушла в мир.

Прохладный воздух сильной упрямой струей бил слева наискосок между домами.

Ночь воли, ночь танца, ночь рук, ног и души… Рельсы плясали, и я слышал какой-то упорный ритм, не то это бьются тельняшки на ветру, не то это бегут босые девчонки. Окна вспыхивали и гасли вдруг разом, по этажам. Ветер… Воля… По улицам пошли джазисты… Все ихние нынешние провода оборваны, и усилители брошены… золотые трубы кричат и скрипочки, которые уцелели от анализа.

Все каменное, стальное, мурло-дохлое, коксо-химическое, все непристойно-мертвое либо обрело душу, либо громоздилось в свалки. Только ветер и воля, и песни, и танец… все это было в голове и в душе, но это было… Ни капли водки, пива, виски, чачи, цинандали, киндзмараули, денатурата, «Тройного» одеколона, бордо, бурды, спирта, ни капли дыма сигарет «Мальборо» и «Беломорканала», никакого наркотика, кроме ветра, воли и человечьего танца, и голоса.

Все танцы оставил я, кроме тупых, припадочных и истерических, кабацкие, не кабацкие – не все ли равно – вольные. Все песни оставил я – по штуке и шутке от народа… Из русских я оставил гениальные «Валенки» и голос Руслановой, из одесских – «Зануда Манька», из греческих – «Сиртаки», из негритянских – голос Глории Гейне, не знаю, как называется песня, – передавали по «Маяку» 3 июля утром – число я запомнил потому, что в этот момент услышал, как медленно, со ржавым скрипом, распространяя зловоние, рушится апокалипсис со своей камарильей, которая вздумала пошутить над жизнью.

Я не знал, откуда я это знал, но я всегда знал.

Родилось… третье тысячелетие. Тупые ангелы с воблыми глазами влипли в стены, и я безмятежно рисовал нимбы над их головами. Анархисты, леваки, экстремисты, куцые черти из «красных бригад», бандерши, хиппесные воровки и мафиози забились в щели, в помойки, в колбы, и я уронил их на дно морей в нержавеющих банках из-под пива.

По улицам, бесшумно вываливаясь из трех вокзалов, шли люди, реальные и выдуманные. Земля тряслась под ногами Пантагрюэля, Панург играл на свирели Пана, а монах, любимый брат мой Жак, смеялся, неистовый работник Балда трепал черта, Санчо Панса плясал шотландскую джигу, великий Швейк спорил с Гашеком об орангутангах, а сам Гашек изображал немца-колониста, идиота от рожденья, Громобоев щелкал подтяжками, и неслась по асфальту, летела босиком Минога – песенка тростника.

– Спой, Гошка, – приказал Витька Громобоев.

– Нет…

– Спой! – крикнула Минога издалека, ветром опрокидывая мотоциклы.

Девчонки с длинными каштановыми волосами заиграли на ирландских скрипках.

Из Ярославского вокзала выбежала греческая флейтистка и мраморно села на бордюрный камень тротуара.

– Балалайку, балалайку… – успел прошептать я. – И трубу Армстронга…

И отключился. И возликовал. И слезы брызнули у меня от беспамятного восторга. И я закричал, как мог сильно и ужасней:

Проиграл я на райских выгулах

Все имущество и рубли!

И Господь меня с неба выволок

И велел лететь до Земли!

Микрофон повеленье прогавкал!

Подтолкнули пониже спины!

Томагавки вы, томагавки!

Иностранные колуны!

Я лечу, поминая маму,

Что планетою мы зовем!

Я лечу, как репей упрямый,

И хочу настоять на своем!

Встречный ангел меня не понял

И мигнул со старой доски!