Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Мимо ангелов мчатся кони

Бесконечной моей тоски!

Люди били, и годы били!

Нищета – хоть в кулак свисти!

Где ж вы, ангелы, жили-были,

Чтоб от жизни меня спасти?!

Эй, планета, к дерьму прикована!

Трубки мира рассвет трубят!

Божьим промыслом атакованный,

Я лечу полюбить тебя!

Не боись, планета порватая!

В сорок третьем был Страшный Суд!

И опять, рукава закатывая,

Снова нищие мир спасут!

Приземляюсь! Залег в бурьяне!

В парашюте полет зачах!

Басни кончились! Плащ мой рваный!

Пыль и снег на моих плечах!

Я планету от страха вылечил!

Каждый выжил в своем краю!

Мы земля! Мы дети чистилища!

Непристойно нам жить в раю!

30

Дорогой дядя!

Я поднялся в лифте и постучал в дверь своей квартиры!

Я пробовал звонить, но звонок не работал. Конечно! Достаточно уехать в Элладу, как пропадает контакт и надо бухать в дверь ногой.

Я давно подозревал, что «дорогой дядя» и «деос экс махина» – мое спасение со стороны – это одно лицо. И наконец я с ним встретился. Лицом к лицу.

– Это ты та’м купил? – указывая на мои пиджак и трусы, спросила жена Субъекта, напирая на слово «там».

– Проводница подарила, – сказал я.

– А где твои одежда и чемодан?

– Сперли на пляже в Одессе.

Она вздохнула:

– Только у нас может так быть.

– Там тоже воруют! – парировал я. – В чем дело? Вам мало, что я апокалипсис отменил? На хрена вам сувениры?

– Расхвастался, – сказал Субъект. – Жена, заткнись.

– Где он? – спрашиваю. – Где мой «дорогой дядя»? Мой «деос экс махина»?

– Сейчас выйдет. Он много работал, сочинял, теперь он отдыхает. Он попросил валенки.

– Летом?

– Возраст все-таки.

На столе я нашел письмо от матери моего ребенка. Я его потом приведу полностью, а сейчас последнее отклонение.

Я возвращался.

Родной дом живет. Завод работает. Что же изменилось?

Конечно, я сам и люди – одни растут, другие стареют.

Человечество рождается – ребеночек планеты.

Ну, посмейся над нами, посмейся, малыш. Но если ты родился, то все недаром – и наше гнусное богатство, и наша гнусная нищета, и наше гнусное расточительство, и наш способ жить, лишь поедая неразумного, а не лаская его насмешливой нежностью, и наш гнусный опыт наркоза, гипноза, мафиозо и Ломброзо, наше гнусное неумение замечать перемены, и наша гнусная боязнь ликования.

Посмейся, малыш. И начинай складывать судьбу, а не умножать будущие бегучие растраты. Человек может надеть только одну пару ботинок, вторую – разве что на руки, третья будет болтаться на шее, связанная шнурками, а четвертая – в мешке за спиною, ожидая дня, когда ее выкинут. Малыш, нельзя жить, таская на горбу мешок ботинок, переодевая их на каждом шагу при встрече с другим мешочником. Малыш, скинь туфли узкие – и босиком – была такая песенка. То же самое сделает девчонка. Все равно так будет, когда вы останетесь наедине.

Ботинок – защита ноги. Его надо оставлять там, где работают. А мы даже по асфальту и по траве не ходим, не идем босиком. Пыль? Грязь? Сейчас в каждом доме ванны. Малыш, мы даже в личных машинах ездим в ботинках.

Малыш, мы визжим, когда наступаем друг другу на ноги. Визжали бы меньше, если бы наступали босиком. Но кто из нас на это пойдет? Самое прекрасное, что я видел, – это когда босая девчонка садится в машину.

Мы мечемся по планете не за впечатлениями, а чтоб не воображать. А без этого нет будущего.

Мы все время болтаем об уровне жизни, а он уже давно достигнут. Но его каждый раз приходится вытаскивать за шиворот, как пьяного с телебашни. Потому что уровень жизни пожирают наши растраты и жадность жрецов, одуревших от страха, что они живут один раз.

Малыш, представь себе, я видел женщин средних лет, купающихся в море, не снимая с пальцев и ушей дорогостоящих «булыжников».

Малыш, у человека одна одежда – тело. Все остальное – амуниция, эрудиция, амбиция, инквизиция. Речь не о том, чтобы ходить по морозу голым, а о том, что норма достигнута, а все остальное – турнюры, педикюры, маникюры, куафюры и другие покупные, а главное, продажные шкуры. Старухи и старики не тогда уродливы, когда постарели, а когда видно, что они всю жизнь жрали даром без очереди и лгали.

Малыш, это обучение свободе. Свобода – это не выбор между заданностями, а торжество над выбором. А так ли уж они заданы, эти заданности, так ли уж они абсолютны? Пока что единственный живой детерминизм, живая причинность – это кто родился, тот умрет. Да и то неизвестно, навсегда ли это.

Все остальное можно изменить. То есть повлиять на процесс, а стало быть, на результаты.

Поэтому свобода – это не выбор, а творчество, новинка, то есть – выход.

А этому надо учиться.

Пожалуй, точно я знаю только одно: без универсального поведения в битком набитом троллейбусе все остальные выдумки – липа. «Универсальное» не значит одинаковое. Как раз наоборот. Поведение у всех должно быть разное, важно, чтоб цель была одна – не передавить друг друга в переполненном троллейбусе. А этого достигают восхищением.

Земля переполнена, малыш, надо думать.

Малыш, все мы появились самостоятельно. Но я был раньше тебя. И ничего с этим не поделаешь. Поэтому несколько слов о себе.

Я избегал популярности, потому что она западня. Становишься пленником даже тех, кому ты люб.

Мое дело было сделать свое и идти дальше. Я и пел, закрыв глаза, чтобы не заискивать одобрения. Мое дело было развернуть картину о важном.

В конце концов, каждому свое. Я все время думал о третьем тысячелетии.

Есть много дел, где смеха не требуется, или он противопоказан, или уже запоздал. Но нет лучшего средства не допустить вражды или паники, чем хохот.

Если хохот – значит что-то ушло в прошлое.

Смеющееся тысячелетие. Грядет смеющееся тысячелетие!

Хватит упущенных из-под контроля несчастий, которым потом красиво сострадают.

Смеющееся тысячелетие.

А там посмотрим. Может быть, наступит восхищение.

Малыш, я совершенно не умею воспитывать. Я могу только рождать идеи, которыми можно воспользоваться.

Все равно ты не станешь меня слушать, когда вырастешь. Поэтому я сейчас, пользуясь твоей беззащитностью, выскажу одну мысль, которой я сам пользуюсь, когда ее вспоминаю, и потому жив.

«Если тебе объективно плохо, не будь субъективно несчастным».

Ты понял? Если уж тебе худо, то на хрена еще и страдать? Это трудно выполнить, но когда удается, то ты свободен.

Как ты думаешь, сколько лет было человеку, который к этому пришел? Восемнадцать. Мне было восемнадцать лет,