Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Сержант Мельников, — сипло представился человек, прокашлялся и повторил: — Сержант Мельников. Двадцать вторая танковая. Механик-водитель.

— И где твой танк, механик?

— Под Кобрином. — ответил он. — Неделя прошла — догорел давно.

— А дивизия?

— Там же.

Я протянул ему флягу. Он выпил половину и потом, спохватившись, вернул.

Рассказал: дивизия стояла в Бресте в Южном городке у самой границы. В четыре утра по паркам ударила артиллерия через Буг. Горючее и снаряды отдельно на складах; пока получали, пока заправлялись, половина машин уже горела. Остатки пошли на Кобрин, там их встретили с воздуха и с земли.

— Моя загорелась на шоссе. Я вылез. — Он посмотрел на свои руки; на тыльной стороне обеих блестели розовые пятна ожогов. — Механик всегда вылезает последним. Если получится.

— Экипаж?

— Я один выбрался.

Помолчали.

— Под Жабинкой был? — уточнил я. — Земляки, выходит. Я там в эшелоне чуть не сгорел. В то же утро.

— Хорошее место, — оценил Мельников без улыбки. — Людное.

Неделю он жил в овраге за деревней. Ночами к ополонку у бани выходила старуха и ставила крынку, молча и не глядя. В деревню он не заходил.

— Немцы приезжали. Два раза. — Он кивнул на дорогу. — Кур взяли, сала. Велели старосту выбрать и про военных доносить. Обещали вернуться, проверить.

— И как деревня? Кого выбрала?

— Тянет. — Мельников почесал заросшую щёку. — Только там мужичок один есть, справный такой, в сапогах. Он, по-моему, уже сам себя выбрал. Ходит, у баб спрашивает, кто солдатам молоко носит.

— Понял. — Я опустил бинокль. — Спасибо, сержант. Считай, довёл разведдонесение.

— А вы кто вообще?

— Красная армия, — пожал я плечами.

2

В деревню входили под вечер с двух сторон, выставив дозоры на дорогу. Строем, с оружием, с носилками, не таясь. Прятаться было поздно и незачем: полсотни глаз всё равно пересчитают всех, так пусть считают строй, а не толпу.

Первой к колодцу выкатилась бабка, маленькая и старенькая, обозвала нас соколиками и заплакала. Следом бабы помоложе понесли хлеб, сало на рушнике, крынки; пацаны облепили плетни и смотрели на оружие голодными глазами. Дед на завалинке поднялся и, пока проходила колонна, стоял, вытянувшись, как при знамени.

А от третьего двора смотрел мужик. Справный, в сапогах, с сытым бритым лицом. Он не подошёл, но и не уходил — стоял, положив руки на плетень, и явно считал: сколько штыков, сколько раненых, какое оружие.

Я подошёл сам.

— Здорово, хозяин.

— Здорово, коли не шутишь. — Он оглядел мой немецкий автомат. — Надолго к нам?

— Переночуем и уйдём.

— Вот и правильно. Вот и идите. — Он понизил голос, доверительно: — Ты пойми, служивый. Вам что: пришли, ушли. А нам тут жить. Немец вернётся, спросит: кормили? Ночевали? А деревне отвечать.

— Отвечать, — согласился я. — Это верно. Отвечать вам так и так придётся, только смотри не перепутай кому.

— Это ты к чему?

— Это я к тому, что немец, может, и вернётся, но потом мы его выгоним. — Я улыбнулся. — И память у меня, дядя, на лица прямо-таки обостренная.

Он снял руки с плетня и не оглядываясь ушёл во двор. Кравчук тем временем разворачивал коммерцию. Мешки с крупой у нас были, зато кончалась соль, не было ни лука, ни сала на всех, и старшина шёл вдоль дворов, как ледокол: торговался, божился, бил по рукам. Расплачивался он трофейной махоркой, спичками и расписками.

— Бабушка, вы не сомневайтесь, — втолковывал он у четвёртого двора. — Бумага казённая! Кончится война — предъявите, всё возместят. Вот тут писано: «Принято у гражданки…» Как вас? Ага. «…два фунта сала для нужд Красной армии». И подпись.

— Да на что мне твоя бумажка, сынок, — отмахивалась бабка. — Так берите.

— «Так» не положено! — сердился Кравчук. — «Так» — это мародёрство. А с распиской — довольствие.

Расписки бабы брали, чтобы его не обижать, и тут же затыкали за божницу. Дёмин, наблюдавший это дело, покрутил головой:

— Вот выйдем к своим, а за нами через всё Полесье бумажный след. Как за тем Мальчиком-с-пальчиком.

— Пусть, — не согласился я. — След из расписок — это, ефрейтор, не самый плохой след. По нему хоть видно, что армия шла, а не банда.

Самую главную новость принесла Нина. Она пошла с санинструктором менять Горюнову повязку, а вернулась бегом.

— Товарищ командир! Тут доктор есть. Настоящий, из Бреста. Хирург!

3

Доктор жил у вдовы на краю деревни и был занят делом: сидел на крыльце и лущил горох. Худой, длинный, лет пятидесяти, в чистой, но с чужого плеча рубахе, короткой в рукавах. На носу держались очки с треснувшей дужкой, перемотанной пластырем.

— Пан доктор?

— Когда-то был пан доктор. — Он отставил миску и поднялся. — Теперь просто Ковальский. Станислав Ковальский, город Брест, больница. Бывшая больница. А вы — то войско, о котором мне уже рассказали семь раз за вечер?

— Оно самое. Раненого посмотрите?

— За тем и сижу тут, пан командир. — Он вздохнул и пошёл в хату. — Горох, холера, сам себя не вылущит, но раненые важнее.

Из-под лавки он вытащил фибровый чемодан, обшарпанный, перевязанный ремнём. Внутри, в гнёздах из полотенец, лежал инструмент: зажимы, пинцеты, две пилы, о назначении которых я старался не думать, банки, свёртки. Укладывал это явно человек, привыкший собираться под бомбами.

— Всё, что унёс, — перехватил мой взгляд Ковальский. — Больницу разбило во второй день. Я шёл на восток, добрался сюда, а тут у бабы грыжу защемило, там роды, там хлопец с косой поспорил… Так и застрял. Врач, пан командир, как гвоздь: где забили, там и торчит.

Горюнова он осматривал долго. Разбинтовал, понюхал повязку, поводил носом над самой раной. Померил жар ладонью на лбу, шее, груди. Горюнов терпел и пытался шутить, но шутки выходили короткие, на выдохе.

— Кто перевязывал?

— По очереди, — доложил санинструктор. — Я, вот она. Бинтов мало было, пан доктор.

— Перевязка хорошая. — Ковальский выпрямился. — Перевязка, проше пана, тут ни при чём. Дело в пуле. Она у него в плече сидит, под лопаткой, и вокруг неё… — он пошевелил пальцами, подбирая русское слово, — вокруг неё уже хозяйство завелось. Оттого и жар.

— Вытащить можете?