Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

3

Нину нашла Альма.

Под вечер у ручья собака вдруг встала и повела ушами на заросли ольхи. Касымов пригляделся и поднял ладонь: там кто-то был. Я обошёл ольшаник с фланга и упёрся в наган.

Тот выглядывал на меня из куста, и держали его двумя руками. Они дрожали, но с трёх метров не промахнуться.

— Свои, — представился я, не шевелясь.

— Пароль, — потребовал куст девичьим голосом.

— Пароля не знаю. Могу предъявить красноармейскую книжку и кашу. Каша убедительнее.

Куст помолчал.

— Какая каша?

— Пшённая. С салом.

Наган опустился. Из ольхи выбралась девушка в форме, с петлицами связиста: гимнастёрка в грязи, чулок нет, сапоги стоптаны вдрызг, а через плечо — противогазная сумка, явно не с противогазом. На вид ей было лет двадцать, и держалась она на одном упрямстве: это было видно по тому, как она встала, опираясь на куст, будто невзначай.

— Телефонистка Соколова, — доложила она сипло. — Штаб корпуса. Отстала при… — Она сбилась и закончила проще: — Все отстали. Я одна осталась.

Четвёртый день она шла от самой Берёзы. Сначала их было пятеро: она, ещё одна девушка и трое бойцов. На дороге попали под миномёты. Дальше осталась одна и несла в противогазной сумке то, что велел спасать дежурный по узлу: журнал переговоров и два пакета с сургучом.

— Дежурный где?

— Там. — Она показала подбородком назад, и по этому жесту всё стало ясно.

У костра она сначала поела, не торопясь, хоть видно было, чего ей это стоило. Потом спросила, есть ли у нас командир, встала и доложила Горюнову по всей форме. Потом села и уснула. Между «доложила» и «уснула» прошло секунд десять.

— Худая какая, — расстроился Кравчук и накрыл её чьей-то шинелью. — Кормить надо получше.

Двадцать пять мужиков чуть не синхронно отвели взгляд кто к костру, кто в котелок. Я обвёл взглядом самых старательных.

— Так, орлы. Поясняю один раз. Это боец. Боец Соколова. Кто перепутает — будет иметь дело сначала со мной, потом с лейтенантом, потом снова со мной.

— А чего сразу… — начал кто-то из пограничников.

— А того. Вопросы?

Вопросов не было. Семён, глядя в огонь, одобрительно хмыкнул.

Утром Лукашин подошёл к Нине и молча протянул ей Лёнькину санитарную сумку. Она посмотрела на сумку, на него.

— Это чьё?

— Теперь ваше, — выговорил Лукашин и ушёл, пока она не спросила ещё что-нибудь.

4

Просёлок переходили в полдень.

Дорога была так себе: две колеи в песке, посередине трава. Дозор сходил в обе стороны, послушал и дал «чисто». Головная тройка перебежала и легла за дальним кюветом. Дальше понесли носилки.

«Опель» выкатился из-за поворота, когда носилки были на середине дороги. Метров сто пятьдесят. Крытый кузов, тент горбом, над задним бортом — каски. Много.

Дальше всё случилось одновременно.

— К бою! — Горюнов вскинулся на носилках. — В цепь! Первое отделение — вправо, второе…

Правильно. По уставу. Только пока он доберётся до второго отделения, немцы доедут до нас.

— Носилки в кювет! — перекрыл я. — Дёмин — по кузову! Семён — водитель! Остальные влево, за деревья! Огонь!

Горюнов осёкся на полуслове. Не потому, что я его перебил, просто короче договорил то, что он начал.

Немцы увидели нас тогда же, когда мы их. Машина вильнула, брызнула песком. Из кабины закричали, тент заходил ходуном — под ним разворачивались.

Семён выстрелил.

Лобовое стекло помутнело со стороны водителя. «Опель» повело, он ткнулся передком в кювет и встал, накренившись. Задний борт упал, из кузова посыпались противники.

Дёмин дал очередь.

ДП работал по тенту и по борту, слева направо и обратно. Двоих сбросило на песок ещё в прыжке. Кто-то успел скатиться в кювет с той стороны и оттуда начал отвечать: пули пошли поверху, срезая листья.

Я лежал за сосной, ловил вспышки и клал по одной. Стрелять было удобно: полдень, солнце сверху, тени короткие. Немецкий унтер приподнялся из кювета — скомандовать. Я не дал ему договорить.

Справа коротко стукнул карабин. Никита держал свой край и на общий шум не отвлекался: у него в секторе была кабина. Из кабины кто-то попытался выползти да так и повис на полпути.

Слева вскрикнули. Сериков осел за куст, зажимая плечо; между пальцами толчками просачивалась кровь.

Нина бежала от носилок вдоль кювета, пригнувшись, с сумкой на боку. Стрельба продолжалась. Я открыл рот и тут же закрыл. Бежала она правильно: низко, за укрытием, короткими бросками. Упала возле Серикова, сдёрнула сумку через голову и стала резать рукав.

Кравчук воевал по-своему. Сначала я увидел, как он волоком тащит Горюнова за придорожные валуны — лейтенант ругался и не выпускал автомат. Потом старшина, пригибаясь, протрусил вдоль цепи и сунул Дёмину запасной диск. Он нёс его, прижимая к животу, как миску с борщом.

Огонь с той стороны редел. Потом сошел на нет. От Семёнова выстрела прошло секунд девяносто; мне показалось, меньше.

— Прекратить! — скомандовал я в звенящую тишину.

От заднего борта через кювет уходили в лес двое. Я видел их секунду: мелькнули между стволами и пропали.

— Касымов! След!

Альма взяла сразу. Касымов отпустил поводок на всю длину, мы с Семёном пристроились следом. Бежали молча метров семьсот: по хвое, через малинник, потом под горку, к сырому берегу.

Первого увидели у ручья. Он завяз сапогом в чёрной жиже, дёргал ногу и оглядывался. Увидел нас, вскинул карабин. Я выстрелил раньше. Немца отбросило на спину, ноги съехали в ручей, и вода огибала его как корягу.

Второй ушёл бы. Но Альма прижала его в ольшанике: не нападала, а кружила и не давала уйти дорогу по-волчьи. Когда мы подошли, он стоял спиной к стволу и водил штыком за собакой. Автомат, видно, бросил ещё у машины.

Молодой, конопатый, каска на затылке. Смотрел он не на винтовку, а на меня, и по глазам было видно: понял.

Свидетелей мы не отпускали. Это было решено ещё на той дороге, где остался Лёнька.

Семён шагнул слева. Немец ткнул в него штыком, и тот ушёл в пустоту, Семён уже крутанулся. Нож вошёл снизу под ребро. Немец выдохнул со всхлипом и обмяк. Семён опустил его в траву, выдернул нож и вытер о серое сукно.

Альма села и посмотрела на Касымова: всё?

— Всё, — подтвердил Касымов и потрепал её за ухом.

Обратно шли шагом. У дороги