Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

«Мы же противопоставляем этому труд общественно-нормированный на основе хозяйственного плана, обязательного для всего народа, то есть принудительного для каждого работника страны. Без этого нельзя и думать о переходе к социализму... Верно ли, что принудительный труд всегда непроизводителен?., это самый жалкий либеральный предрассудок; и крепостной труд был производителен... Принудительный крепостной труд вырос не из злой воли феодалов. Это было прогрессивное явление [для своего времени]»396.

В порыве своего стремления оправдать предлагаемые меры, он, прирожденный бунтарь, пропагандист «перманентной революции», очень близко подошел к тому, чтобы выступить апологетом старых систем принуждения и эксплуатации.

На время польская война притупила остроту этого спора. Внешняя опасность снова заставила народ безропотно согласиться с курсом, который раньше вызывал у него сильнейшее негодование. В разгар войны Троцкий, окруженный командой технических специалистов, решительно попытался запустить движение на железных дорогах. К тому времени в стране практически не осталось паровозов. Инженеры предрекали, что у России имеется всего лишь несколько месяцев до того дня, когда в ней не останется ни одной действующей железной дороги. Троцкий перевел железнодорожников и персонал ремонтных цехов на военное положение и организовал систематическое и быстрое восстановление подвижного состава. Он посещал мастерские, где говорил рабочим, что страна кровью расплачивается за их бездействие: транспортный паралич подтолкнул Польшу к нападению на Россию. «Положение рабочего тяжко во всех отношениях... тяжко, как никогда. Я бы обманывал вас, если бы сказал, что завтра ваше положение станет лучше. Нет, нам предстоят месяцы тяжкой борьбы, пока мы поднимем нашу страну из страшной нищеты и полного ослабления, пока перестанем взвешивать на аптекарских весах хлебный паек, пока вся страна сможет быть сыта»397. Когда профсоюз железнодорожников воспротивился его действиям, Троцкий сместил его руководителей и назначил других, готовых выполнять его распоряжения. Так же он поступил в профсоюзах других транспортных рабочих. В начале сентября он организовал Цектран — Центральную транспортную комиссию, — с помощью которой взял под контроль всю сферу транспорта. Политбюро, как и обещало, полностью поддержало его. Соблюдение избирательных прав профсоюзов и процедуры голосования в тот момент казалось несущественным, как в городе, охваченном чумой. Троцкий давал результаты и превосходил ожидания: железные дороги были отстроены намного раньше графика — «кровообращение хозяйственного организма восстановлено», — и этим подвигом он заслужил шумное одобрение398.

Но как только закончилась польская война, обиды и раздоры вспыхнули с новой силой. Троцкий сам спровоцировал эту вспышку. Опьяненный успехом, он пригрозил «перетряхнуть» остальные профсоюзы, как он «перетряхнул» транспортные. То есть он угрожал сместить выборных лидеров профсоюзов и заменить их назначенцами, которые будут ставить хозяйственные интересы страны выше групповых интересов рабочих. Он перешел всякие границы. Тогда Ленин прямо отмежевался от Троцкого и убедил ЦК последовать его примеру. ЦК открыто призвал партию всеми силами сопротивляться «военизированным и бюрократическим формам работы» и бичевал этот «извращенный централизм», который деспотически попирает избранных рабочих представителей. Он призвал партию восстановить пролетарскую демократию в профсоюзах и подчинить этой задаче все прочие соображения. Была сформирована особая комиссия, дабы наблюдать за выполнением этих решений. Председателем поставили Зиновьева, и, хотя Троцкий тоже вошел в ее состав, почти все ее члены были его оппонентами399. Последним ударом ЦК запретил Троцкому публично выступать на тему отношений между профсоюзами и государством.

Троцкий, нераскаявшийся, впал в хандру. В начале декабря на пленуме Цектрана он снова обрушился на членов профсоюзов, которые, как он сказал, «были хорошими защитниками во время стачки», но, как видно, плохо понимали нужды социалистической экономики. Он защищал вмешательство сверху в профсоюзные дела, преуменьшил необходимость выборов для профсоюзов и раскритиковал тех, кто кричал, что новая бюрократия возрождает царские методы управления. «Бюрократизм не есть изобретение русского царизма, — ответил он, — бюрократизм есть эпоха в развитии человечества», эпоха отнюдь не законченная. Компетентный, иерархически организованный государственный аппарат имеет свои достоинства, и Россия страдает «не столько от дурных сторон бюрократизма, но главным образом оттого, что... [не усвоила] многих хороших его сторон». Он неоднократно повторял эту мысль, утверждая, что ради эффективности необходимо предоставить бюрократии некоторые ограниченные привилегии. Так он стал главным представителем управленцев, что впоследствии дало Сталину возможность не без оснований наградить его обидным прозвищем «патриарх бюрократов»400. Он уверен, сказал Троцкий, что сможет получить народную поддержку для своего курса, но хозяйственная и общественная разруха не оставляет времени для применения демократических процессов, которые происходят невыносимо медленно по причине низкого культурного и политического уровня российских масс. «И то, что называется приказывать, назначать сверху, — все это находится в отношении обратной пропорциональности с развитостью масс, с их культурным уровнем, политической сознательностью и с силой наших аппаратов»401.

И вновь ЦК дал ему резкий отпор. Троцкий раздраженно напомнил Ленину и другим членам комитета, как часто они в личных беседах побуждали его, как аварийного ремонтника, действовать беспощадно и не обращать внимания на соображения демократии. И вероломно с их стороны на людях делать вид, что они защищают от него демократические принципы.

Эта вражда была лишь симптомом более глубокого порока, поразившего всю систему управления, который заключался в крушении пробужденных революцией народных надежд. Впервые с 1917 года основная часть рабочего класса, не говоря о крестьянстве, открыто повернулась против большевиков. Правящую партию начало преследовать чувство изоляции. Конечно, рабочий класс не жалел о революции. Он по-прежнему отождествлял себя с ней, и с явной враждебностью принимал любую неприкрытую контрреволюционную агитацию. «Октябрь» так глубоко проник в народные умы, что меньшевики и эсеры были вынуждены предварять критические замечания к правительству изъявлением полного согласия со «свершениями Октября». Однако и противников у большевистского курса в то время было не меньше. Меньшевики и эсеры, три года державшиеся в тени и не смевшие поднять голову, начали приобретать некоторую популярность. Но еще сочувственнее люди прислушивались к агитаторам-анархистам, ругавшим большевистский режим на чем свет стоит. Если бы большевики провели свободные выборы в Советы, они почти наверняка потеряли бы власть402.

Большевики твердо решили этого не допустить. Было бы неверным сказать, что они держались за власть ради власти. Партия в целом по-прежнему пылала тем же революционным идеализмом, который столько раз доказывала во время подпольной работы и Гражданской войны. Она держалась за власть, так как отождествляла судьбу республики со своей судьбой и видела в себе единственную силу, способную защитить революцию. К счастью — и к несчастью — для революции, многое укрепляло большевиков в их уверенности. Вряд ли революция уцелела бы без столь фанатично преданной