Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

ей партии, как большевистская. Но если бы существовала другая партия, столь же преданная и столь же энергичная, то в результате победы на выборах она могла бы сменить ленинское правительство, не ввергая молодую республику в социальные потрясения. Такой партии не существовало. Возвращение к власти эсеров и меньшевиков означало бы отмену Октябрьской революции. Как минимум, оно вдохновило бы белогвардейцев на то, чтобы опять восстать с оружием в руках. Хотя бы из чувства самосохранения, не говоря о других мотивах, большевики даже не рассматривали подобной перспективы. Они не могли согласиться, что демократия требовала от них пойти на попятную и тем самым ввергнуть страну в новую серию гражданских войн, когда она еще не оправилась от первой.

Кроме того, не было никакой вероятности, что на свободных выборах в Советы победит какое-то четко выраженное большинство. Те, кто поддерживал Керенского в 1917 году, еще не оправились от своего провала. Казалось, что среди рабочего класса гораздо популярнее анархисты и анархо-синдикалисты, проповедовавшие «третью революцию». Но они не представляли собой эффективную оппозицию и ни в коей мере не являлись претендентами на власть. Беспощадные в критике, они не имели ни конструктивной политической программы, ни серьезной организации государственного или местного уровня, ни реального желания управлять огромной страной. В их рядах честные революционеры перемешались с сумасшедшими и отъявленными бандитами. Большевистский режим мог смениться только полной сумятицей, за которой следовала бы открытая контрреволюция. Партия Ленина решила не допустить того, чтобы голодная, эмоционально неустойчивая страна проголосовала за отстранение их партии от власти и тем ввергла себя в кровавый хаос.

Морально большевики были совершенно не готовы к такому странному последствию своей победы. Они считали естественным, что большинство рабочего класса, поддержав их во время революции, так же неуклонно будет поддерживать их, пока не будет выполнена вся программа социализма. Сколь бы наивной ни была эта уверенность, она исходила из того, что социалистическая идея в основном присуща пролетариату и потому пролетариат, однажды встав на сторону социализма, не откажется от него. Эта мысль лежала в основе рассуждений всех европейских школ социализма. Ни в одном из бесчисленных томов политической литературы, написанной представителями этих школ, практически не рассматривался вопрос о том, что делать правящей социалистической партии, если она потеряет доверие пролетариата. Марксистам никогда не приходило в голову задуматься, допустимо ли пытаться устанавливать социализм независимо от воли рабочего класса. Просто эта воля казалась им естественно разумеющейся. По той же причине большевики считали ясным как день, что диктатура пролетариата и пролетарская (или советская) демократия являются двумя взаимодополняющими и нераздельными аспектами социализма: диктатура подавляет сопротивление бывших имущих классов, а ее сила и законное оправдание проистекают из свободного и демократического волеизъявления рабочего класса. И вот между двумя аспектами советской системы возник конфликт. Если рабочему классу позволить свободно выступать и голосовать, то он уничтожит диктатуру. Если, с другой стороны, диктатура прямо отменит пролетарскую демократию, то она лишит себя исторической оправданности даже в собственных глазах. Она перестанет быть диктатурой пролетариата в строгом смысле. Это название будет означать, что рабочий класс должен отождествлять себя с диктатурой пролетариата и в конечном итоге неизбежно отождествит, но пока он этого не сделал. Тогда в лучшем случае диктатура будет представлять идею класса, а не сам класс.

Революция оказалась на макиавеллиевском перепутье, где она поняла, что очень трудно или невозможно удержать в людях революционные убеждения, и была вынуждена принять меры, «чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой». Для большевистской партии это означало конфликт принципов, более глубокий, чем любой, который партия переживала до сих пор, конфликт, посеявший семена всех бурных споров и зловещих чисток последующих десятилетий.

На этом перепутье большевики пережили нравственные мучения, подобные которым едва ли можно найти в истории менее напряженных и яростных движений. Позднее Ленин вспоминал «лихорадку» и «смертельную болезнь», которая снедала партию зимой 1920/21 года, во время разгоряченных дебатов по поводу места профсоюзов в государстве. Это была хотя и важная, но все-таки второстепенная проблема. Ее нельзя было разрешить без ответа на фундаментальный вопрос, касающийся самой природы государства. Партия полностью погрузилась в споры по второстепенному вопросу, поскольку не вполне осознавала главный и боялась прямо сформулировать его даже для себя. Но по мере продолжения дискуссии он то и дело возникал сам собой, вынуждая участников определиться со своими позициями.

Нам ни к чему углубляться в запутанные и в известном смысле технические подробности профсоюзного вопроса, хотя то, что драматическая коллизия революции проявилась в, казалось бы, сухих экономических спорах, соответствовало духу эпохи. Достаточно сказать, что в широком смысле четко определились три позиции. Фракция во главе с Троцким (а позднее Троцким и Бухариным) хотела лишить профсоюзы автономии и срастить с правительственным аппаратом. К такому окончательному выводу пришел Троцкий в результате своих конфликтов с профсоюзами. При новом распределении власти главы профсоюзов, будучи на службе у государства, будут говорить с рабочими от имени государства, а не с государством от имени рабочих. Они будут поднимать производительность труда и поддерживать трудовую дисциплину, обучать управлению промышленностью и участвовать в руководстве экономикой страны.

С другого края находилась «рабочая оппозиция» во главе со Шляпниковым и Коллонтай. Эти оппозиционеры возражали против опеки партии и правительства над профсоюзами. Они называли Троцкого и Ленина военизаторами труда и пособниками неравенства. В духе синдикалистов они требовали, чтобы профсоюзы, заводские комитеты и всероссийский съезд производителей взяли на себя контроль над экономикой. Троцкий утверждал, что профсоюзы не могут защищать рабочих в рабочем государстве, так как это бессмыслица; Шляпников и Коллонтай заклеймили Советское государство как оплот новой привилегированной бюрократии.

Посередине стояли Ленин, Зиновьев и Каменев, поддерживая мнение основной части большевиков и стараясь объединить обе крайности. Они также утверждали, что профсоюзы обязаны навести порядок среди рабочих и привить им чувство ответственности за государство и национализированную экономику. Они подчеркивали право партии контролировать профсоюзы, но одновременно желали сохранить их как самостоятельные массовые организации, способные влиять на правительство и промышленное руководство.

В трех позициях выразились разные концепции государства и общества. «Рабочая оппозиция» и так называемые децисты (группа демократического централизма) были непоколебимыми защитниками «пролетарской демократии» перед диктатурой. Они стали первыми большевистскими диссидентами, поднявшими протест против методов управления, с помощью которых «заставляли поверить силой». Они призывали партию «вверить свою судьбу» рабочему классу, который привел ее к власти. Они говорили на языке партии 1917 года. Они были истинными «уравнителями» революции, ее возвышенными мечтателями-утопистами. Партия не могла прислушаться к ним, если не хотела совершить благородное, но непростительное самоубийство. Она не могла доверить свою судьбу и судьбу