Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Троцкого 1920—1921 годов, который бы не выполнил Сталин во время индустриализации 30-х. Он ввел трудовую повинность и принудительное использование рабочей силы; он настаивал на том, чтобы профсоюзы поставили во главу угла производство вместо того, чтобы защищать потребительские интересы рабочих; он лишил профсоюзы последних остатков самостоятельности и сделал их орудиями государственной власти. Он стал покровителем управленцев и предоставил им такие привилегии, которые и не снились Троцкому407. Он ввел «социалистическое соревнование» на заводах и в шахтах, причем в выражениях, дословно и бесцеремонно взятых у Троцкого407. Он пустил в ход свой беспощадный вариант того «советского тейлоризма», который пропагандировал Троцкий. И наконец, он перешел от исторических и логических доводов Троцкого, неоднозначно оправдывающих принудительный труд, к его массовому применению.

В предыдущей главе мы проследили нить неосознанной исторической преемственности, которая вела от нерешительных и стыдливых ленинских опытов в революции к тем революциям, которые Сталин замышлял уже как завоеватель. Такая же тонкая нить связывает внутреннюю политику Троцкого этих лет с последующим курсом его противника. И Троцкий и Ленин, каждый в своей области, представляются невольными вдохновителями и подсказчиками Сталина. И тот и другой под давлением внешних обстоятельств и собственных иллюзий были вынуждены занять определенные позиции, но те же обстоятельства и сомнения не позволили им на них удержаться, так как эти позиции опережали свое время, не отвечали мировоззрению, преобладающему среди большевиков, и не совпадали с главной линией их жизней.

Только перед угрозой полного краха революции и распада Российского государства Троцкий выдвинул идею полного государственного контроля над рабочим классом. Его подвижный и беспокойный разум экспериментатора смело искал путей выхода во всевозможных, даже несовместимых направлениях, в каждом из которых он двигался до конца, тогда как основная часть большевиков топталась на месте. Он предложил ввести новую экономическую политику, когда партия еще категорически не желала отказываться от военного коммунизма. Тогда он занял альтернативную позицию и пришел к решению, что единственным лекарством против недугов военного коммунизма является установление железной трудовой дисциплины. К тому времени основная масса партии успела постепенно склониться к нэпу, от которого та же партия заставила Троцкого отказаться. Именно его логически ясный, последовательный и быстрый ум — ум великолепного руководителя, не терпящего беспорядка и неумелой работы, — он-то и победил Троцкого. Сосредоточиваясь на цели, он опрометью бросался в спор, сыпал обобщениями и аргументами, не обращая внимания на общественное мнение, пока не оказывалось, что он переусердствовал и вызвал только гнев и возмущение. Самоуверенный руководитель часто брал в нем верх над восприимчивым политиком и мыслителем, не давая ему ясно видеть, какие еще скрытые смыслы содержатся в его проектах. То, что было одной из множества граней экспериментаторской мысли Троцкого, в будущем станет альфой и омегой сталинской политики408.

Даже в помрачении Троцкий оставался умственно честен — честен до абсурда. Он не пытался замаскировать свои действия. Он называл вещи своими именами, сколь бы малоприятны они ни были. Он привык влиять на людей силой убеждения и призывами к разуму и продолжал взывать к разуму даже в самом неразумном деле. Он публично отстаивал управление принуждением, то есть такое управление, которое не отстаивают открыто и осуществляют только в молчании. Он хотел убедить людей, что им не нужна власть убеждения. Он говорил, что рабочее государство имеет право использовать принудительный труд, и был искренне разочарован, что никто не побежал записываться в трудовые лагеря409. Он вел себя так нелепо, потому что перед мысленным взором видел не холодную машину принуждения, медленно и безжалостно перемалывающую человеческий материал, а колоссальный и недолговечный силуэт «пролетарской Спарты», суровость и строгость которой были неотъемлемой частью первопроходческого пути к социализму. В самой нелепости его поведения содержалось противоядие. Со всей откровенностью он предупреждал обо всех грозящих опасностях и показывал, до какого предела готов дойти. Он отдавал свою политику под общественный контроль и собственными же действиями провоцировал сопротивление со стороны общества, которое и сводило на нет все его усилия. В политике он мог существовать лишь при ярком дневном свете. И чтобы воплотить его идеи в жизнь, понадобилась ночная, зловещая личность Сталина.

Большевистская партия пока еще защищала принципы пролетарской демократии в споре с Троцким, но продолжала отходить от них на практике.

Только в 1921 году ленинское правительство приступило к подавлению любой организованной оппозиции в Советах. На протяжении всей Гражданской войны большевики не давали покоя меньшевикам и эсерам, то объявляя их вне закона, то разрешая им заниматься открытой деятельностью, а потом опять запрещая. Такая смена жесткого и мягкого курсов зависела от обстоятельств и колебаний в тех партиях, где отдельные группировки симпатизировали большевикам, а другие белогвардейцам. Но до конца Гражданской войны власть не пришла к мысли, что эти партии следует подавить в принципе. Даже в периоды репрессий оппозиционные группы продолжали свою деятельность, явную или тайную, при условии, что они открыто не призывали к вооруженному сопротивлению большевикам. Нередко большевики выводили их из Советов или уменьшали их долю в Советах силой или обманом. С помощью советского аппарата ленинское правительство вело Гражданскую войну и не собиралось мириться с враждебными или нейтральными элементами в этом аппарате. Но оно пока еще искренне собиралось по окончании войны уважать законы советского конституционализма и разрешить деятельность постоянной оппозиции. До тех пор, как полагали большевики, они не могут себе этого позволить. Все оппозиционные партии с радостью встретили Кронштадтский мятеж, и так большевики поняли, чего от них можно ждать. Чем большая изоляция окружала их в стране, тем больше они боялись противников. Пришлось наложить полузапрет на оппозицию, чтобы победить в Гражданской войне, а после победы запрет стал постоянным.

Как ни парадоксально, именно то, что большевики освободили хозяйственную жизнь, вынудило их установить политическую монополию своей партии. Нэп дал волю единоличному крестьянству и городской буржуазии. Следовало ожидать, что, вступив в игру, они постараются в собственных интересах найти средства для своего политического выражения или использовать существовавшие в то время антибольшевистские организации. Большевики приняли твердое решение о том, что ни одна такая организация не должна существовать. «У нас могут быть только две партии: одна у власти, другая в тюрьме» — этот афоризм, приписываемый Бухарину, выражал весьма типичный для партии взгляд. Некоторые большевики испытывали чувство неловкости за свою политическую монополию, но еще больше они боялись альтернативы. Впоследствии Троцкий писал, что он и Ленин собирались отменить запрет на оппозиционные партии, как только общественно-экономическое положение в стране стабилизируется. Возможно, так оно и было. Но тем временем большевики утвердились в своей уверенности,