Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

республики рабочему классу, истощенному, измученному и деморализованному Гражданской войной, голодом и черным рынком. В экономических требованиях «рабочей оппозиции» явно проявился ее донкихотский дух. Сторонники этой оппозиции требовали немедленного удовлетворения потребностей рабочих, равной оплаты для всех, предоставления рабочим бесплатной еды, одежды и жилья, бесплатного медицинского обслуживания, транспорта и образования. Они хотели, чтобы государство осуществляло коммунистическую программу, которая бы могла обеспечить экономику изобилия. Они даже не пытались советовать правительству, как лучше выполнить эти требования, и убеждали партию опять отдать промышленность или, скорее, то, что от нее осталось, в руки тех заводских комитетов, которые вскоре после Октябрьской революции ясно показали, что им ничего не стоит промотать и растратить национальное достояние. Печальный и зловещий знак, что люди, настолько погруженные в фантазии, оказались практически единственными, кто отстаивал возврат к пролетарской демократии во всей ее полноте.

Возражая им, Троцкий призывал партию на время отступить от пролетарской демократии и вместо этого сосредоточиться на создании производственно-хозяйственной демократии. Иными словами, партия должна была отказать рабочим в политических правах, компенсировав это предоставлением поля деятельности и доли в управлении хозяйственным восстановлением. На X съезде (в марте 1921 года), когда противоречия достигли наивысшей точки, Троцкий заявил:

«Рабочая оппозиция» выступала с опасными лозунгами, фетишизируя принципы демократии. Выборность внутри рабочего класса как бы ставилась над партией, как если бы партия не имела права отстаивать свою диктатуру даже и в том случае, если эта диктатура сталкивалась с преходящим настроением рабочей демократии.

Необходимо осознание, так сказать, революционного исторического первородства партии, которая обязана удержать свою диктатуру, несмотря на временные колебания стихии, несмотря на временные колебания даже среди рабочих». «Не на формальном принципе рабочей демократии покоится диктатура в каждый данный момент. Конечно, рабочая демократия есть единственный метод, при помощи которого все больше и больше вовлекаются в политическую жизнь массы»403.

Давно прошли дни, когда Троцкий утверждал, что советская система государственного управления превосходит буржуазный парламентаризм, так как при ней избиратели имеют, помимо прочего, и право переизбирать своих представителей в любой момент, а не только периодически во время выборов, и что это дает Советам возможность немедленно и точно отражать все изменения народных настроений, тогда как на это не способен ни один парламент. Теперь его символ веры в пролетарскую демократию звучал просто уточняющей оговоркой. Значение имело лишь «историческое первородство партии» и осознание его партией как «необходимой спайки». В смягченных, но достаточно красноречивых выражениях Троцкий превозносил коллективную солидарность правящей группы перед лицом враждебной или равнодушной страны.

Ленин не хотел заявлять во всеуслышание о расколе между диктатурой и пролетарской демократией. Он тоже понимал, что правительство и партия вступили в конфликт с народом, но опасался, что политика Троцкого сделает этот конфликт вечным. Партии пришлось навязать свою волю профсоюзам, сместить непокорных руководителей, сломить или обойти народное сопротивление и воспрепятствовать свободному формированию общественного мнения внутри Советов. Только так, утверждал Ленин, можно было спасти революцию. Но он рассчитывал, что эти меры дадут правительству передышку — вся его политика превратилась в борьбу за передышку, — во время которой партия сможет взять новый курс, немного восстановить силы страны, облегчить положение рабочего класса и снова привлечь его на сторону большевизма. После этого диктатуру можно будет постепенно преобразовать в пролетарскую демократию. Если такова цель, и Троцкий с этим соглашался, тогда партия должна немедленно подтвердить идею демократии и не предпринимать огульных мер, свидетельствующих об отказе от нее. Несмотря на то что, по словам Ленина, государство часто прибегало к принуждению, принуждение должно быть его последним средством, а первым — убеждение. Поэтому профсоюзы нельзя превратить в придаток государства. Они должны сохранить часть самостоятельности, они должны выступать от имени рабочих, и если будет нужно, то и против правительства, они должны стать не казармами, а школами коммунизма. Руководителя — а именно с точки зрения руководства Троцкий смотрел на вопрос — могут раздражать требования профсоюзов; в отдельных вопросах он может занимать прямо противоположную позицию; но в итоге такое положение, когда он испытывает неудобство и подвергается настоящему давлению и влиянию со стороны общества, нормально. Бесполезно уговаривать рабочих не сопротивляться рабочему государству. Государство — абстракция. В действительности, указывал Ленин, правительство должно было учитывать интересы как рабочих, так и крестьян, и на его работу плохо повлияла неразбериха, сильные бюрократические искажения и произвол власти. Следовательно, рабочий класс должен отстаивать свои интересы, хотя и проявляя сдержанность, и добиваться от администрации выполнения своих требований. По Ленину, государство должно давать простор различным интересам и влияниям. Государство Троцкого было безоговорочно монолитным.

Десятый съезд подавляющим большинством проголосовал за резолюции Ленина. Большевизм успел отойти от пролетарской демократии, но еще не был готов к альтернативе — монолитному государству.

Пока проходил съезд, в морской крепости Кронштадта случилось самое странное из всех российских восстаний, которое, по словам Ленина, как вспышка молнии осветило действительность.

Мятежники, матросы-краснофлотцы, выступили под предводительством анархистов. С конца февраля они проявляли крайнее беспокойство. Неподалеку, в Петрограде, шли забастовки, и Кронштадт будоражили слухи о предполагаемых стычках между петроградскими рабочими и войсками. Экипажи военных кораблей охватила политическая лихорадка, напоминавшая возбуждение 1917 года. На митингах принимались резолюции с требованием свободы для рабочих, новой раздачи земли крестьянам и свободных выборов в Советы. Среди лозунгов начал доминировать призыв к третьей революции, которая должна сбросить большевиков и установить советскую демократию. Калинин, председатель Советской республики, решительно выступил в Кронштадте, назвав матросов «вероломными и безответственными», и потребовал от них повиновения. Отправленную в Петроград делегацию матросов в городе арестовали.

Вскоре клич «Долой большевистскую тиранию!» прозвучал по всему Кронштадту. Местных большевистских комиссаров сместили и арестовали. Командование взял на себя анархистский комитет, и под воодушевленные крики матросов над Кронштадтом взвился флаг мятежа. «Героический и благородный Кронштадт, — пишет историк восстания, анархист Александр Беркман, — мечтал об освобождении России... Четкой программы он не сформулировал. Лозунгами были свобода и братство всех людей мира. Третья революция виделась как постепенный переход к окончательному освобождению, а свободные выборы в независимые Советы как первый шаг в эту сторону. Конечно, Советы должны быть независимыми от любой политической партии — свободно выражать волю и интересы народа».

Большевики осудили кронштадтских матросов как контрреволюционных мятежников под предводительством белого генерала. Обвинение, по всей видимости, не имело оснований. Большевики так долго боролись с мятежами, которые вспыхивали один за другим и неизменно с подачи или при поддержке Белой гвардии, что не могли поверить в непричастность белогвардейцев к восстанию. Незадолго до того белоэмигрантская пресса действительно делала туманные намеки на беспорядки в Кронштадте, и это придало подозрению некоторое правдоподобие. Политбюро сначала склонялось