Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

нескольких выпусках «Восточного обозрения» за декабрь 1900 года, через один-два месяца после приезда в Сибирь. Едва ли он мог выбрать предмет более затруднительный, чем сочинения известного своей ненавистью к социализму Ницше, чей культ сверхчеловека не мог не быть антипатичен социалисту. Бронштейн начал эссе с извинения за его критическую суть: «Мы можем и должны беспристрастно относиться к личности наших общественных противников, отдавая... должную дань их искренности и прочим индивидуальным добродетелям Но противник — искренний он или неискренний, живой или мертвый — все же противник, особливо литератор, в своих трудах живущий даже после своей смерти». Он показал, как идея сверхчеловека выросла из традиционной буржуазной морали и как она противостоит этой морали. Ницше, утверждал он, обобщил и довел до логического или, скорее, нелогического конца презрение к массам, которое глубоко укоренилось в обычном образе мысли буржуазии. Чтобы доказать этот тезис, критик наглядно показал, что многие взгляды Ницше либо в форме намеков, либо напрямик высказаны в сочинениях Герберта Спенсера, этого типичного философа и социолога викторианского мещанства. Идея сверхчеловека противостоит буржуазной морали только в той степени, в какой крайность противостоит норме. Аморальный сверхчеловек находится в таком же отношении к добродетельному мещанину, в каком средневековый рыцарь-разбойник (со своим принципом «Rauben ist keine Schande, das tuhn die Besten im Lande»27) находится к феодалу. Идеалом Ницше был жадный буржуа, освобожденный от самодисциплины и лишенный притворства. Несмотря на это, социалист может только восхищаться, сколь блестяще и оригинально Ницше показал, как неустойчивы повседневные нравственные убеждения среднего класса.

К этой теме Бронштейн вернулся в очерке об Ибсене, в котором видел бессмертного художника в ссоре с притворным моралистом. «История европейского общественного сознания никогда не забудет тех пощечин, тех поистине славных пощечин, которые Ибсен нанес чисто вымытой, хорошо причесанной и блещущей самодовольством мещанской физиономии». Во «Враге народа», например, Ибсен показал, как незаметно, не применяя никакого насилия, буржуазная демократия изгоняет и уничтожает инакомыслящего («не хуже, чем если бы сослать его в Сибирь»). Но социалист не может одобрить позицию героя Ибсена, в которой есть что-то от взглядов сверхчеловека, его недоверие к людям и презрение к власти большинства. Народ, большинство — соглашается социалист — не является кладезем всеобъемлющей мудрости: «Если бы «толпа» призывалась для решения вопроса о верности той или иной научной теории, философской системы, то... Ибсен был бы тысячу раз прав... Мнение Дарвина по биологическому вопросу в сто тысяч раз важнее, чем коллективное мнение митинга в сто тысяч человек». «Но совсем другое дело — поле социальной практики, с ее глубоким антагонизмом интересов... В этой области подавление большинством меньшинства, если оно соответствует действительному соотношению общественных сил, а не вызвано временно искусственными мерами, несравненно выше». (Автор и не подозревал, что пятьдесят лет спустя такая практика войдет в обычай на его родине, где на массовых митингах будут осуждать «изменников» биологов или филологов.) Тем не менее, неверие Ибсена в «народ» выражало противостояние художника буржуазному обществу, противостояние, к которому марксисты должны относиться с пониманием и сочувствием, хотя сами они протестуют против этого общества, исходя из иных посылок и иными способами.

Бронштейн, будучи марксистом, недолюбливал искусство ради искусства. «Как бумажный змей, оно может подыматься до таких высот, с которых все земные дела утопают в одном сером безразличии, но, даже витая в царстве облаков, это бедное «свободное» искусство всегда остается привязанным к крепкой бечевке, «земной» конец которой туго зажат в мещанском кулаке»28. «Литература без синтеза, — писал он о другом авторе, — этот признак общественной усталости, вообще характеризует резкопереходные эпохи»29. Поэтому он критически смотрел на модное тогда движение символистов; но не потому, что предпочитал тесные рамки реализма. Напротив. «Художественная литература, каким бы реализмом она ни отличалась, всегда была и поныне остается символической... Задача искусства... не фотографировать действительность во всех ее эмпирических деталях, но уяснить сложное содержание жизни посредством выделения общих типических черт... Каждый художественный тип есть в широком смысле символ, не говоря уже о таких чисто символических образах, как Мефистофель, Фауст, Гамлет, Отелло, в которых нашли художественное воплощение определенные «моменты» человеческой души». Однако символистская школа, утверждал он, пытается возвести разумное средство в ранг самодовлеющей цели и таким образом низводит символ от концентрированного выражения человеческого опыта до способа убежать от этого опыта.

Он испытывал столь же сильный интерес к европейской беллетристике, сколь и отвращение к национальному эгоцентризму официальной и отчасти народнической России. Он поднимал на смех хвастливые заверения славянофилов о том, что им нечему учиться у Запада, что русские люди сами совершили все великие открытия и изобретения — «что может собственных платонов и быстрых разумом невтонов российская земля рождать»30. «Западничество», типичное для всех тогдашних марксистов и либералов, ни в коей мере не подразумевало отречения от российского духовного наследия XIX века — великая литературная традиция России не уходила дальше. Большинство русских мыслителей и литераторов принадлежали к бунтарям, и любой революционер-интеллектуал был проникнут духом их сочинений. Именно влияние бунтарской литературы помогло Бронштейну оторваться от детства и отрочества, которые так мало могли повлиять на то, чтобы сделать из него революционера. Мы знаем, что глубокое впечатление произвел на юношу Глеб Успенский. В 1902 году, когда помешавшийся Успенский умер, Бронштейн с саморазоблачительным одобрением процитировал его слова о том, что между его взрослой жизнью мятежника и юношескими годами нет никакой связи: «начало моей [Успенского] жизни началось только после забвения моей собственной биографии». Тем более справедливы эти слова в отношении автора статьи. «Он со страшной самоубийственной проникновенностью понимал жизнь, как она есть, и сгорал в огне порыва к жизни, как она должна быть. Искал правду и находил ложь. Искал красоту и находил безобразие. Искал смысла и находил бессмыслицу»31.

В других вождях литературного мятежа: Белинском, Добролюбове и в меньшей степени Герцене — Бронштейна восхищало то, что они отождествляют себя с угнетенными, равнодушны к мирским успехам, нечувствительны к пошлости и чисты в самоотреченных поисках правды. Народник Успенский поднялся над предрассудками и заблуждениями народничества: «Единственный среди многих, мученик собственной бесстрашной мысли, он глядит скорбно-проникновенным взором через головы своих сверстников и единомышленников... в глаза будущему». Белинский, «крестный отец современной русской литературы», утверждал, что «все, что является и успевает с первого раза, встречаемое и провожаемое безусловной похвалой, все это не может быть важным и великим фактом: важно и велико только то, что разделяет мнения и голоса людей, что мужает и растет в борьбе, что утверждается живой победой над живым сопротивлением».