Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

его место. Его персонажами стали те же крестьяне и мелкие чиновники, униженные и угнетенные; он относился к ним с тем же сочувствием и жалостью — только в его пафосе прибавилось остроты и желчи. Поскольку статьи приходилось все-таки класть на стол цензору, он избегал впрямую нападать на правительство. Но его подавленный из-за цензурных препон гнев и его издевки разили еще сильнее. Ясный и гладкий слог молодого автора, несмотря на манерность — часто он был многословен, иногда напыщен и перегружал повествование деталями, — отличался яркостью и выразительностью; и его велеречивость полностью искупалась глубокими, проницательными наблюдениями, живыми портретными характеристиками, неожиданными контрастами и образами. «Деревня экономически расхищается кулаками, физически — сифилисом и всякими эпидемиями, наконец, с духовной стороны пребывает в какой-то концентрированной тьме; пребывает и безмолвствует...» — писал он в статье об антисанитарном состоянии сибирских деревень и об участи деревенских лекарей. «Мужицкое население продолжает умирать... совершая этот процесс молчаливо и сосредоточенно». Аюдей с психическими расстройствами «помещают для наблюдений в... «тюремку» (каталажку), которая в этом, как и в нескольких других случаях, фигурирует в роли психиатрического отделения... приемного покоя». Эпизод: в одном и том же сибирском селе оказались два старых бобыля: один — ссыльный повстанец, другой — старый солдат, в свое время участвовавший в усмирении. Изувеченные старики нашли последнее пристанище в одной и той же волостной «тюремке» ввиду отсутствия какого-либо другого приюта. Врачи отрезаны от мира, беспомощны и беззащитны. Может быть, съезды участковых врачей стряхнули бы с них апатию24. В другой раз он потребовал земского самоуправления для Сибири. В Европейской России, писал он, земства оказывают хотя бы минимальное влияние на местные дела. Но восточнее Урала администрация тут же начинает подозревать бунт в любом земстве, и, даже если кое-где и существует ядро местного самоуправления, крестьяне в нем не более чем молчаливые знаки. Мелкопоместное дворянство могло отправить одного своего представителя на каждые 3000 рублей дохода, а крестьяне — одного на 43 000 рублей.

В очерке о судьбе писаря в сибирской волости (это административный округ, включающий несколько деревень) он проиллюстрировал консервативную природу сельского управления. Волостной писарь обременен бесчисленным количеством разнообразных обязанностей: какое ведомство не имеет отношения к волостному писарю? «Не говоря о министерстве внутренних дел, чины почти всех ведомств обращаются в волостное правление: военное — по разным призывным спискам, финансовое — в лице податных инспекторов, судебное — в лице следователей и приставов, народного просвещения — в лице инспекторов, духовное — в лице благочинных, ведомство земледелия — по статистике. Крэме морского и иностранных дел, все обращаются в волостное правление с требованиями и предписаниями — и всем должен дать ответ писарь». Финансист, статистик, агроном, инженер-путеец, архитектор, нотариус, судебный следователь, един во всех лицах, он даже жалованье получает нерегулярно. И каков результат? «Наполовину фиктивные цифры идут по начальству, подвергаются обработке, ложатся в основу многих официальных и земских статистических обозрений и исследований, которые составляют, в свою очередь, предмет ожесточенной полемики отечественных публицистов»25. Ряд статей Бронштейна посвящен «бабьему мартирологу»: мужик бьет жену беспощадно, как и богатый сибирский купец.

До сих пор, полвека спустя, эти статьи представляют документальную ценность: можно представить себе, какое действие они произвели в свое время. У цензора все больше росли подозрения, и он все чаще и чаще вымарывал из текста абзацы или целые куски. Автору постоянно приходилось прибегать к новым уловкам и хитростям, чтобы скрыть истинные намерения под иносказаниями и намеками. Когда он уже не мог «незащищенными пальцами» прикасаться к жгучей крапиве фактов, он извинялся и постепенно переходил в полувымысел.

Оппозиционные авторы часто находили в литературной критике своеобразное убежище от нападок цензуры. Так было и с Бронштейном. Однако он использовал литературную критику не только как удобный предлог для изложения политических взглядов. Он был критиком по призванию. Даже первые его попытки подступить к литературе с позиций марксизма не запятнаны узким политическим утилитаризмом, который зачастую становился главной добродетелью так называемых марксистских критиков. Его отличал скорее аналитический, чем дидактический, подход, обогащенный пылким восприятием эстетических ценностей и удовольствием, которое он получал от них. Читал он запоем. За два сибирских года он успел написать о Ницше, Золя, Гауптмане, Ибсене, Д’Аннунцио, Рескине, Мопассане, Гоголе, Герцене, Белинском, Добролюбове, Успенском, Горьком и других. Диапазон его исторических и литературных реминисценций и ссылок необычайно широк, хотя порой их можно списать на счет желания блеснуть эрудицией. Главным образом его, как настоящего марксиста, интересовало, какие общественные силы стоят за литературным произведением, какую нравственную и политическую атмосферу писатель выражает присущим ему одному образом и как литературное сочинение, в свою очередь, воздействует на эту атмосферу.

Но в его отношении не было ни единой черты от вульгарных марксистов, которые заявляли, что в каждом стихотворении, пьесе или романе скрыты экономико-политические классовые интересы. Кроме того, Бронштейн был совершенно свободен (что удивительно для двадцатилетнего человека) от сектантского умонастроения, которое может заставить революционера осудить любую духовную ценность, если она не вписалась в заданную концепцию и, следовательно, бесполезна с утилитарной точки зрения. У молодого марксиста подобная позиция обычно является симптомом внутренней неуверенности: он еще не принял новую философию всем существом, и принципы, которые он исповедует, в какой-то мере остаются внешними для его мыслей, и оттого он относит себя к историческим материалистам скорее по долгу, чем по внутреннему убеждению. Чем яростнее он осуждает все, что, по его понятиям, противоречит плохо усвоенной идеологии, тем спокойнее его совесть, тем удовлетвореннее чувство долга. Таким образом, то, что молодого Бронштейна, как ни странно, не терзало сектантски понятое чувство долга, свидетельствует о том, как близко и как уверенно он принял марксистский образ мыслей. Как правило, он щедро отдавал дань таланту или гению писателя, чьи идеи были далеки или прямо противоположны социалистическому учению. Он поступал так не только из чувства справедливости, но и из убеждения, что «в настоящее время, когда человеческая мысль обладает таким колоссальным, неисчерпаемым в своем разнообразии наследственным и благоприобретенным достоянием, серьезное ценное новое слово можно сказать, лишь став на плечи своих великих предшественников». Двадцатиоднолетний автор подчеркивал, что революционный социализм не отрицает великие культурные традиции, но является их окончательным осуществлением, что он отвергает лишь консервативное и общепринятое понимание этих традиций. Он не боялся того, что социалистические и несоциалистические взгляды могут частично или полностью совпасть, и был готов признать, что некое ядро или зерно правды есть и в концепции, которую в целом он отвергает26.

Его первое литературное эссе — критический некролог Ницше — вышло частями в