Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

выдумки вычислишь? И значит, предсказывать будущее надо иным путем.

Но разве им докажешь? И теперь будет доклад Субъекта «Математическое предсказание судьбы». Смех и грех. Наука есть наука.

Но у Субъекта наконец, после огромного перерыва, – вспышка карьеры. А кто удержится? Тем более что он женился.

Жена Субъекта вчера слышала по радио «Голос истерики». Оказывается, там, в прериях, на Диком Западе, едят двести сортов колбасы.

Обычное дело. Блага в жизни Субъекта и его жены увеличились, и оба поэтому начали страдать от их нехватки.

– Господи, – говорю, – двести сортов! Да у нас в каждом буфете другой сорт, а сколько буфетов по стране? Да что в буфете! У нас каждый кусок колбасы – сюрприз.

– Вы живете в мире выдумок, – сказал Субъект. – Хватит с меня.

– Мы все живем в мире выдумок, – говорю. – Все, что на вас надето, – кто-то выдумал, а также дом, отопление, а также фрутазоны и ваша должность в Академии. Что придумаем, на то и живем… Выдумка – это все, иначе – гибель Вселенной.

– Ну уж Вселенной!.. Земли?

– А у вас есть доказательства, что мы не одиноки?

– А другие миры? – сказал Субъект.

Он огляделся все же, не идет ли кто-нибудь из кандидатов.

– Какой субъективизм: Земля – центр Вселенной!.. – Он строго посмотрел на меня и сказал: – Вы протаскиваете поповщину.

– Раньше поповщиной считалось, что мир образовался в один день, теперь поповщина – если кто не верит в первичный взрыв. И это на памяти одного поколения.

– Вы развенчиваете естествознание.

– Только претензии ее деятелей – решать судьбы. Да и естествознание еще не вся наука. Началась уже наука о человеке.

– Это одно и то же.

– Маркс считал, что нет. Но надеялся, что они сольются.

На том и расстались.

Меня на дискуссию не пустили как озорника и афериста.

Я хотя и огорчился, но пришел все же в темный коридор и уселся напротив закрытой двери, за которой железными семимильными шагами продвигался доклад, где Субъект грозился загнать наконец судьбу в симметричное состояние.

При свете луны из окна я кое-как разбирал свои заготовленные тезисы с опровержениями и дерзко выкрикивал их в дверную щель, когда в ней появлялась освещенная полоса и кто-то из курящих стряхивал пепел в коридор. Иногда я гудел аргументы в замочную скважину, но ее все время загораживала чья-нибудь туго натянутая одежда, и потому голос мой искажался и звучал грубо и неприветливо.

Как раз случилась электрическая авария на подстанции, и все здание, кроме этого зала, не освещалось и было погружено в темень.

– Симметрия только у неживого! – порциями выкрикивал я. – Живое поведение от симметрии уклоняется! – И так далее…

Я орал, меня не пускали – все шло нормально.

Дверь была старинная, хорошо лакированная, я уже начал привыкать к ее устойчивости, и потому был даже неприятно поражен, когда ее открыли.

Дверь открыли, ярким лучом осветив темноту коридора и меня, который при лунном свете пытался прочесть заготовленные замечательные тезисы.

Ко мне, в мою темноту выскочил младший кандидат наук и свистящим шепотом спросил:

– Это правда?

– Правда, – на всякий случай ответил я.

– Это правда, что во всем здании отключен свет а этот зал почему-то освещен?

Я удивился. До меня только сейчас дошло, какая кругом позорная темнота и не гудят лифты.

– Авария на подстанции, – сказал он. – А у нас в зале свет горит… Нам звонили, ругаются, спрашивают – почему? Говорят, что мы жулики. Свет горит, а счетчики не работают.

– Надо Толю-электрика спросить, – говорю. – Я электричества боюсь… Электроны, позитроны, знаете ли, нейлоны, Мелоны, Дюпоны, купоны, кулоны…

– Чудес не бывает, – восторженно сказал он. – Мы к чему-то подключены! Может быть, даже сработал термоядерный синтез, идет неуправляемый процесс. Ищите Толю, у него есть фонарик… Немедленно в лабораторию… Если процесс неуправляемый, то им надо управлять.

Я похолодел.

– Я знаю, к чему мы подключены, – сказал я.

И бросился бежать по лунному коридору, расточительно роняя заготовленные тезисы.

– Неужели, – бормотал я. – Неужели…

Я разыскал Толю-электрика, который при свете карманного фонаря писал письмо на радио с просьбой исполнить песню, из которой он помнил только первую строку: «Ах, Сема, Сема, забудь про Анжелику», и сообщить, кто автор.

Я сказал ему:

– Толя… Ищи, ради бога… Ищи, куда ведет провод, к которому подключен освещенный зал.

Толя отыскал, и мы пошли по этому проводу.

Дорогой дядя… Ладно, дорогой дядя, потом, потом.

Случился такой поворот судьбы, какого не только Субъект, но и я не мог предполагать.

34

Дорогой дядя!

Мы выбрали момент у судьбы, выскочили на ее новом повороте с Толей-электриком и пошли вдоль нужного нам провода.

И провод довел нас до двухэтажного дома, подготовленного на слом, где на первом этаже все еще жили, а на втором хранился ценный хлам – «славянский» шкаф, береты, вязанные крючком, и так далее, которые реставрировали молодые весельчаки в надежде, что хлам станет антиквариатом. Среди веселящихся я узнал мужа Кристаловны и Сапожникова.

Дорогой дядя, я уже знал, откуда этот поганец, муж Кристаловны, добывал бесплатную энергию. Двигатель Сапожникова, над которым много смеялись, как над «вечным». Но вот Академия освещена бесплатно. И теперь, конечно, смеются все. Кроме мужа Кристаловны.

Ему не до смеха.

Почему? Об этом позже.

Сначала об его окружении, о весельчаках.

Они престижем не озабочены, золото не пахнет, его надо иметь много. Поэтому они обхаживали мужа Кристаловны и мощно пахли французскими духами и духами фирмы «Маде ин».

Часть из них где-то числилась и имитировала деятельность, а часть даже не напрягалась. И для каждого из них безработица была не беда, а мечта.

– Спой, дружок, – сказал Сапожников. – У нас есть гитара.

– Я на шестиструнной не играю, – говорю.

Там были молодые люди разных сословий, и они братались.

– Академию, Академию освещаем! – орали они и хохотали. – Пей, Паша.

И Сапожников пил, и они подливали.

Я еле оттащил его в сторону.

– Гошка, а ведь я доказал теорему Ферма, – сказал он. – Помнишь, я еще в школе дурацким способом доказал ее для Пифагоровых оснований.

– Каких?

– Пифагор открыл особенные числа, у которых сумма двух квадратов равна квадрату третьего особенного числа. И даже есть формула, по которой эти числа составляют, если хотят. Сказать формулу, малограмотный?

– Кто же ее не знает! – говорю я небрежно. – Числа скажи.

– Например: три, четыре и пять. Иногда даже доказывали эту Ферму, но для отдельных чисел, а я – для Пифагоровых, то есть для целого их класса. Дальше?..

– Валяй, – говорю.

– Теорема, которую Ферма записал в тысяча шестьсот тридцатом году на полях книги Диофанта, выглядит так: – Он взял какую-то бумажку: Аn + Вn ≠ Сn при «n» > 2. – Я и вцепился в эту двойку и