Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Когда я отошел от двери, где я на всякий случай загораживал замочную скважину, мою шею обхватили две голые руки, и холодный, как у щенка, нос уткнулся мне в щеку.

Наутро Кристаловна постучала. Чтобы не разбудить спящую, я тихонько отворил дверь, приподнимая ее от пола.

– Ну что?.. – шепотом спросил я.

Но она все же пролезла и уставилась на мать моего ребенка, которая все же проснулась.

– Вы и есть обезьяна? – спросила Кристаловна.

Мать моего ребенка кивнула.

– Бессмертная, – сказал я.

18

Дорогой дядя!

Через месяца полтора, когда мы поохладели друг к другу настолько, чтобы можно уже было жениться, она сказала однажды:

– Что сделал Петр Первый?

– Он много чего сделал.

– Прорубил окно в Европу, – сказала она.

Ну, решили договориться с Кристаловной, что за мой счет («Почему за твой счет? За наш счет!») мы прорубим заднюю стенку моей (нашей!) комнаты и сделаем окно.

– А зачем? – спросила Кристаловна. – Вам темно?

– Нет.

Это правда. Я возвращался с работы только ночью, она тоже.

– Вам душно?

– Нет.

После случая с жуликами и дверной ручкой я над дверью сделал открывающуюся фрамугу.

– Так зачем же вам?

– Мы хотим прорубить окно в Европу! – заорал я. – Как Петр Первый!

– А что вы там ожидаете увидеть? – спросила Кристаловна.

– То же, что и Петр Первый. Белый свет.

– Не знаю, что увидел он, – сказала Кристаловна подчеркнуто. – Но вы увидите света не больше, чем через фрамугу.

– Это почему же? – спросила мать моего ребенка, бессмертная обезьяна, экспериментальная.

– Потому что там, где вы хотите сделать окно, вы увидите нужник, – сказала Кристаловна. – И клочок неба над ним. И весь белый свет вам покажется с овчинку, которая не стоит выделки.

Она опять была права. За домом была наша уборная, мимо которой меня однажды провезли.

– А если ее перенести?

– Откроется нужник соседей. Все застроено.

– Да, – сказал я. – Вся Европа обращена к нам своими нужниками.

– А мы к ней своими, – сказала мать моего ребенка.

– Стоит ли прорубать окно? – сказал я.

Она кивнула.

– Вы его и не прорубите, – сказала Кристаловна.

И пошла себе куда ей надо.

– Все стало как-то символично, – сказала бессмертная, экспериментальная.

И легла на кровать. Я тоже.

Фрамуга потемнела.

Неужели мы так долго молчали?

– Ах, – прошептала она. – Я так мечтала поглядеть, хоть бы в щелочку.

– А что нам мешает? – спросил я. – Проковырнем.

Я дотянулся и вытащил из-под кровати дрель. Я высвободился из милых объятий и, приставив дрель к стене, стал вращать ручку. Сверло легко прошло обои, штукатурку и почти без скрипа вошло в бревно. Потом во что-то уперлось. Это ясно, чересчур короткое сверло. Я как-то забыл про это.

– Погоди, – шепотом сказал я, – достану большой буравчик.

Дорогой дядя, я буравил и буравил, сначала там, где она мне показала, потом рядом. Результат был один.

Дорогой дядя, где бы я ни сверлил, и бурав и сверло (я догадался, что дело не в длине инструмента) упирались во что-то чересчур прочное для моих угасающих усилий.

Дорогой дядя, я пишу так искренне и так простодушно, потому что у меня нет задачи, как у порядочного романиста, создавать «напряженку» из боязни, что читатель соскучится или утомится. Кому надо, дочитает, а кто не дочитает – тому не надо.

Дорогой дядя, ты вправе спросить – неужели я опустился до того, чтобы писать для небольшого числа лиц? На это я отвечу, дорогой дядя, нет, нет и нет. Я рассчитываю не на тех, кто дотерпит до конца этого повествования, а на тех, кто доживет до того момента, когда продажных шкур, подобных профессору Ферфлюхтешвайну, будут развешивать на фонарях с криками «Са ира’!» или еще с какими-нибудь криками.

Потому что если на минуту допустить, что этого не произойдет, то ни у этого повествования, ни у любого другого читателей не останется.

Но так как жить хотят даже киноартисты, то я рассчитываю на многомиллиардного читателя, то есть на потомство, которое станет изучать, как мы тут буравили стенку и всюду натыкались на броневую плиту.

Да, дорогой дядя, дело было не в длине инструмента, а в том, что под штукатуркой и пасторальными бревнами была стальная броневая плита.

– Ну что? – спросила за дверью Кристаловна, разбуженная нашей возней с инструментом.

– Ничего, – устало сказал я, опуская бурав.

– Накиньте на себя что-нибудь, – сказала Кристаловна. – Я вам все расскажу. Я не помню, у вас есть какой-нибудь стул?

– Зачем он нам? – спросил я с пренебрежением.

– Я принесу свой, – сказала она.

Мы оделись, зажгли свет и впустили Кристаловну со стулом. Глаза ее зловеще горели, как у Хозяйки Медной горы.

– Была не была, – сказала она. – Рано или поздно…

И она рассказала о своем покойном муже, крупном изобретателе.

19

Дорогой дядя!

Ее муж начинал свою карьеру тишайшим сотрудником научного института разных проблем.

Должность его состояла в том, что он обязан был дышать на печать, которой начальник скреплял свои подписи. Начальник, не глядя, через плечо протягивал печать, муж на нее дышал – хы-хы – начальник бил по подписи, и муж распрямлялся. Должность была почетная, но с невысокой зарплатой, и болела спина.

Скопив денег на черный костюм, муж Кристаловны занялся частной инициативой. Чем он только не занимался!

Он подтаскивал в продуктовых складах мешки с сахаром к закрытым дверям, ведущим на улицу, и каждый мешок за ночь становился тяжелее на пять килограммов. И соответственно, дороже.

Он сжигал тряпки, которыми художники на фарфоровых заводах вытирают кисточки, когда золотом расписывают чашки и блюдца, и, промывая пепел, добывал золотой песок.

Он отливал себе из цистерны с коньяком тонну этого виноградного спирта, заменял его не водой, нет, а тонной обычного спирта, и при разливе в бутылке нельзя было обнаружить, что одна пятидесятая часть пол-литра коньяком и не пахла. И хотя он в деле участвовал не один, это приносило ему заметный доход, так как самый дешевый коньяк тогда стоил 6,50 бутылка, а спирт того же объема стоил по государственной цене восемь копеек. Но дело было опасное из-за большого числа участников технологической цепочки, и он вовремя из него вышел.

Однако самые большие доходы он получал, когда занимался тем, что целовал покойников. Вместо родственников, которые этого делать не хотели, но стеснялись. В своем черном костюме, который он свято хранил как талисман и символ свободной инициативной жизни, он подходил в момент прощания к покойнику и звучно целовал его в лоб. А родственники в это время падали в обморок. И их уносили расплачиваться. Тогда они второй раз падали в обморок.

Эту работу он любил больше всего.

Потому что ее было много.

Однако всему приходит конец.

Однажды, когда он в личном додже приехал на работу,