Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

Как, впрочем, и Таня, нестройным шагом шедшая рядом со мной.

— А… А сегодня на ужин… — забубнила она, — у нас будет каша с тушенкой. М-м-м… Горячая!

— Я слыхал, что и компот будет, — буркнул громче, чем надо, и несколько невпопад санитар.

— Дай тушенку, — тихо бросил я Тане.

— Чего? Зачем?

— Дай, говорю.

— Нашел время…

— Прошу, значит, надо.

Таня на ходу стала рыться в своей сумке. Быстро достала и протянула мне тяжелую банку с жирной, напечатанной прямо на металле надписью «Свиная тушенка».

Я замер, взвесил банку в руках. Потом зыркнул на фельдшера, старавшегося как ни в чем не бывало топать к саням. Взглядом указал ему направо.

Тот кивнул, поднял винтовку и сгорбился. Зашагал уже быстрее и гораздо тише, чем раньше, сторонясь хрустящего снега.

— Иди как шла, — бросил я Тане, — говори что-нибудь.

Она закивала, обернулась и спросила что-то у раненого.

Я же бросил веревку и тоже пошел вперед, обходя сани справа. Вместе с фельдшером мы тихо застыли по обеим сторонам саней.

Кони заволновались, захрипели при нашем приближении, норовя ненароком выдать обоих немцу.

Когда мы застыли по бокам от места возницы, я показал фельдшеру банку, ткнул пальцем за брезентовый борт саней и указал взглядом на тела. Фельдшер покивал. А потом принялся медленно и почти беззвучно взводить затвор винтовки.

Когда остальной группе до саней оставалось шагов шесть, я вдруг крикнул:

— Граната!

И бросил банку в борт, ближе к корме.

Тушенка стукнула о деревянное дно саней, закатилась куда-то за расстегнутый баул, а немец… Немец поступил ровно так, как я и ожидал.

Он испугался, зашевелился и принялся натягивать на себя труп, чтобы защититься им от взрыва. Ну и, конечно, обнаружил себя.

Тело какого-то бойца, который лежал на нем, сдвинулось, бессильно сползло к корме, и я тут же увидел, как открылась голова снайпера — грязная, с засаленными темно-русыми волосами. Головного убора на нем не было, а капюшон сполз на спину.

И в этот момент мы с фельдшером, не сговариваясь, выскочили из-за бортов и наставили на него стволы наших ППШ и мосинки.

Немец сначала и не понял, что произошло. Он зажмурился, ожидая, когда рванет, но когда я бросил ему суровое «Хенде хох!», он аж вздрогнул.

Уставился сначала на меня, а потом и на фельдшера перепуганными, округлившимися от удивления глазами.

— Ты гляди… — хмыкнул фельдшер, — и правда немчура затаилась! — он глянул на меня, — Во, пацан, ты даешь! Во, глазастый!

Остальная группа застыла на месте, как только закончился наш маневр.

Немец же застыл тоже, до сих пор не понимая, что вообще произошло. При этом я заметил, как он испуганно прижимает к груди свой тридцать восьмой Вальтер.

— Оружие! — бросил я и указал стволом на чернеющий в руке немца пистолет.

И только теперь немец понял, что произошло. Грязное лицо его ожесточалось, губы неприятно искривились, а взгляд сделался злым, волчьим.

— Бросай. Ну? — повторил я, указывая стволом на землю.

Немец сглотнул. Медленно обернулся и глянул на фельдшера. Тот только крепче стиснул винтовку, чей длинный ствол смотрел аккурат в морду фашисту.

Фашист напряженно облизал опухшие от ранок губы. Сглотнул. А потом швырнул пистолет за борт, мне под ноги.

— Вот какой хороший мальчик, — хмыкнул я. Потом сказал фельдшеру: — Держи его на мушке.

Фельдшер быстро кивнул.

Я же под удивленные взгляды остальных спокойно опустил ППШ, обошел сани сзади. Перегнулся через борт, отыскал и достал примятую с одного края банку тушенки. Показал ее немцу.

Снайпер, окончательно убедившийся в том, что его только что обдурили, как ребенка, глянул на меня таким волчьим взглядом, что ему бы позавидовал и настоящий волк.

— Че уставился? — хмыкнул ему я. — Голодный, что ли?

Я глянул между конскими головами на стоящую с остальными Таню. И закончил:

— Не твое это, фриц. На чужой каравай — рот не разевай.

* * *

Пара заиндевевших, врытых по самые станины в подмосковный сугроб восьмидесятивосьмимиллиметровых зенитных орудий Flak 36 хмуро уставились своими длинными, зловещими стволами в сторону синеющей на горизонте высоты Холмогорок.

Закатное декабрьское солнце лениво красило верхушки сосен в багровый цвет, но тепла не давало — лютый тридцатиградусный мороз намертво сковал глухую лесную лощину.

Воздух на передовом командном пункте тяжелой батареи РГК, развернутом в предместьях полуразрушенной деревеньки, был насквозь пропитан едкой гарью сырых березовых дров, вонью бензинового выхлопа и дешевого эрзац-кофе.

Расчеты Люфтваффе в серых шинелях в спешке натягивали маскировочные сети на щиты пушек, готовясь, если потребуется, встретить неумолимую волну советских танков.

Гауптман Эрнст Фогель хмуро стоял у заиндевевшего капота штабного Кюбельвагена, изучая тактическую карту.

Черты его бледного лица были холодными, жесткими, с тонкими, вечно поджатыми губами и леденящими серыми глазами.

Взгляд Фогеля-старшего то и дело возвращался к лесовозной просеке, уходящей на восток, откуда в батальон должен был вернуться его младший брат Курт. Эрнст ждал его с минуты на минуту, прекрасно зная, что «Лис» никогда не опаздывает на точку сбора.

Их удивительная встреча на этом глухом подмосковном рубеже была чистой случайностью. Прихотью слепой фронтовой судьбы.

Братья выросли в Каринтии, среди суровых альпийских хребтов, но военная служба раскидала их по совершенно разным ведомствам.

Курт, прирожденный охотник и следопыт, снайперски точно бивший зверя в горах с трехсот метров, нашел свое место в элитных частях горных егерей.

Эрнст же, обладавший холодным, математическим умом, выбрал артиллерию Люфтваффе, став мастером противовоздушного боя.

Орудия его батареи Flak 36 были единственным надежным средством, способным пробивать тяжелую советскую броню в упор.

Когда дивизию вермахта бросили на прорыв под Холмогорками, штаб придал тяжелые зенитки Эрнста пехотному полку егерей, где как раз служил Курт.

Братья успели мельком увидеться вчера ночью, пообещав друг другу допить заначенный шнапс, как только эта проклятая высота будет зачищена от русских.

Но остановить продвижение советских танков сегодня так и не удалось, и Курт ушел в утреннюю засаду на мертвый выгон. Эрнст же остался караулить развилку дорог, готовясь встретить тяжелые советские КВ, если те, преодолев высоту, сунутся дальше по колее.

Хруст снега заставил гауптмана резко вскинуть голову.

К капоту машины, тяжело дыша и проваливаясь по щиколотку в наст, подбежал связной унтер-офицер из роты горных егерей. На его маскхалате темнели жирные пятна копоти, а лицо было бледным и растерянным.

— Докладывайте, Майер, — сухо, со знакомой леденящей сталью