Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

одинокую жизнь, я радуюсь появлению знакомого человека. Мое первое движение — это симпатия, понимание, а также любопытство! И только потом, поразмыслив, или же просто от долгого общения, я прихожу в себя, и ко мне вновь возвращаются и все мои упреки, и недоверие. Я сам себя к этому принуждаю.

Когда я был в ППФ[68] и регулярно писал в «Эманси-пасьон Насиональ», мне и в голову не приходило с кем-то полемизировать. Я считал это занятие бесполезным и бесплодным. Иначе пришлось бы постоянно и сйСтематично нападать на всех людей, принадлежащих к одной группировке. А это сразу бы привело к потере объективной оценки.

Доде[69] и Моррас, олицетворявшие собою А.Ф., часто скрывали свою полную безобидность по отношению к режиму. То была диверсия. Пока они то высмеивали одного, то делали вид, что порочат другого, никто не подкладывал бомб режиму. Этому отвратительному режиму.

Кого я ненавижу? Никого. Даже тех, кто ненавидит меня. Даже Арагона. Я чувствую, что он так слаб, так тщетно, так по-детски, так жалко пыжится играть желаемую роль. Он так ничего и не понял в политике, и все в нем одна сплошная поза, литературная пародия.

Он отчаянно стремится возвыситься над собой, отделаться от себя самого. Чем объяснить этот дух взбунтовавшейся парии? Только тем, что он родился вне брака? Или примесью еврейской крови? А есть ли в нем еврейская кровь? Ох уж эти евреи! чье семя можно обнаружить всюду, если это не интрига, если это не способность мыслить.

Филон[70], писавший во времена Иисуса, заявляет, что еврейская нация по своей численности составляет половину рода человеческого.

Еврей должен выполнять биологическую функцию в организме человечества. Функцию микроба или лейкоцита.

Я снова думаю об этом Шамсоне, протестанте и 0 Жаке Кайзере, женатом на родственнице Дрей-Фуса, о которых говорят, что они в доверии у Даладье.

Весь этот мир радикалов и социалистов проникнут заразой евреев и евреек. Что думает какой-нибудь франкмасон, ощущая себя во власти евреев? Он набирается решимости, храбрости и научается их любить. Однако порою его заставляют вопить от ужаса. Андре Лебей[71] перед смертью, — я встретил его как-то раз на авеню дю Буа, — поведал мне о своих страхах. Говорят, что его убрали, отравили.

Я сам, когда тяготел к левым, пришел к мысли, что в конечном итоге они постепенно исчезнут, растворятся, что нужно лишь дать разлиться этому потоку, что мы увидим их конец.

Но это не народ, это каста.

Вчера приходит ко мне одна еврейка. Я не сразу замечаю, что она еврейка. Она сидела ко мне лицом в моем кабинете. Затем она начинает говорить. Утверждает, что Франко убийца. Я содрогаюсь, присматриваюсь к ней получше. И вижу этот большой глаз, немножко расширенный, немножко выпученный, слишком голубой, неподвижный (почти как у Бернштейна[72]), эту овечью горбинку, эту тяжеловатую бесформенную челюсть, эти чуточку африканские зубы, эти ляжки, плохо прилаженные к тазу. Симпатичная, впрочем. Меня от них дрожь пробирает.

Я вижу вокруг себя всех этих друзей, которые привязаны к режиму, чтобы извлекать из него пользу. Как же их всех туда заманили, откормили, привязали. И евреи тут как тут. Пеньо вторым браком женился на еврейке-полукровке, которая водит его к евреям. И сразу же — заказ на Выставку 37-го года, орден Почетного легиона, служебное назначение в тылу, крупная сделка с одной еврейской фирмой. Клеман использует Блюма, родственника жены. Полезно для финансовых кругов. Франкмасон, должно быть. Служебное назначение в тылу.

По-моему, Жюльен Кэн[73] пытался меня завлечь. Один раз он мне выписал из бюджета сумму в 3000 франков. По какой статье? В то время я не придал этому никакого значения. У него в приемной есть франкмасонская символика.

Как-то вечером у него дома де Монзи[74] спрашивает у Блюма: «Каково численное соотношение франкмасонов среди социалистов?» «Добрая треть», — отвечает Блюм. И краешком глаза оба поглядывают на меня.

Они должны быть сильно на меня сердиты за то, что я приблизился к ним на такое близкое расстояние.

Я часто писал: «Республика — это старая тоталитарная система, которая прошла серьезную черновую обработку силами якобинцев и мало-помалу застыла в своей незавершенности, но которая в любые времена способна на глухую оборону, а в иные моменты и на грубую полицейскую реакцию». Фуше никогда не дремлет.

Надо бы сравнить состояние полиции в конце монархического режима и двадцать лет спустя, в 1809-м.

В настоящее время деятельность цензуры отлично демонстрирует ту легкость, с которой режим скатывается к своим диктаторским, тоталитарным, полицейским способностям. И так на всем континенте. За исключением, разве что, небольшого уголка на Северо-Западе.

Англичане создают дистанционную полицию вокруг своего острова: Intelligence Service.

И все же франкмасонство, евреи ничему не препятствовали. Они не препятствовали оппозиции между Веймаром и нами. Ни пришествию Муссолини и Гитлера. Они даже частично способствовали фашизму.

И узы, связующие английское и французское франкмасонство, не воспрепятствовали революционному разрыву и английской реакции. Причем разрыву между Великим Востоком и шотландским ритуалом.

— Долго ли мне еще осталось? Мой аортит принял достаточно внушительные размеры, и у меня давление. Стенокардия отсутствует. Или же эта боль справа — может это она и есть? Врачи меня обманывают? Что написать перед смертью? Этот дневник. Но я не могу добраться до самого главного. Никакой близости с самим собой. Все о политике, да о политике. Может, смириться?

Не хочу писать на манер Стендаля, потому что он столь же поверхностен, как и я сам.

14 октября

Я также приложил все усилия к тому, чтобы моя жизнь быстро стала печальней некуда. Я попустительствовал развитию своей слабости, затем я о ней сожалел, с каким-то нежно-вялым и циничным сладострастием наслаждаясь родившейся слишком рано мыслью о том, что «слишком поздно».

Так, например, я всегда забывал развивать в себе физическую силу и тем не менее очень рано я осознал эту свою забывчивость и сразу же начал ставить это себе в вину.

В общем и целом я элегический поэт. Почему не принимать себя таким, каков ты есть? Чтобы мой рассудок не утратил хотя бы значения тех жизненных устремлений, которые я не пытался реализовать. Тогда нужно было стать художником, который переносит и воплощает свои противоречия в вымышленных персонажах.

Я, у которого было столько женщин, который, вероятно, мог бы иметь любую, какую только пожелал бы (но желал я очень немногих, отворачиваясь при малейщей трудности, при малейшем запоздании), тех, что я дк>бил, я любил, лишь будучи охваченным