Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— До войны на нарушителях работала. Восемь задержаний.

— А сейчас?

— А сейчас нарушителей много стало. — Он посмотрел на запад, и весёлость с него слетела. — На всех Альмы не хватит.

Хватит, подумал я. Если правильно её направлять, хватит.

Ближе к сумеркам Жорка свою невесту разобрал. Собрать обратно уже не смог: сидел над кучкой железа и думал о том, как сильно облажался. Дёмин встал над ним, посвистел с переливом.

— Ты зачем в неё полез, жених?

— Почистить хотел…

— Почистить он хотел. — Дёмин присел, и проворно заработал: раз, два, щёлк, щёлк. — Смотри и запоминай. Эта машинка нежная, учёная, не всякому даётся. Не мосинка тебе.

— А чего ж мне тогда учёную дали, а не мосинку?

— А чтоб ты, Жора, рос над собой, — с удовольствием процитировал Дёмин. — Без вариантов.

5

Альма подняла голову за минуту до того, как со стороны дозора свистнули: ведут.

Притащили нам ещё двоих. Первый в артиллерийских петлицах шёл, ломая ветки, говорил громко и всё время переспрашивал: контузило по-настоящему. Второй — связист, тихий, с катушкой без провода за спиной, которую он зачем-то так и таскал. Их накормили, и у костра начался допрос, плавно перешедший в посиделки.

— Кобрин? — переспрашивал артиллерист Гриценко. — Взят Кобрин! Сам видал: танки по улице, с крестами, и дальше пошли, на Барановичи! Наш дивизион у моста стоял — всё, нету дивизиона. За утро весь боекомплект… — он показал руками, как именно, — и всё!

Связист говорить не любил, зато молча вытащил из-за пазухи мятую бумагу. Листовка, сорванная со столба. Она пошла по рукам вдоль костра, и её читали вслух, по очереди:

— «Москва пала… Сталин бежал… Красная армия разбита. Сдавайтесь — германское командование гарантирует жизнь и хорошее обращение».

— Брешут? — Жорка спросил тихо и посмотрел почему-то на меня.

— Смотри сюда. — Я забрал листовку и поднял, чтобы видели все. — Если Москва пала и армия разбита, зачем им бумагу тратить, нас уговаривать? Разбитых не уговаривают, Жора. Разбитых конвоируют. А раз уговаривают, значит, боятся. А раз боятся, — я свернул листовку и сунул её в костёр. — значит, есть чего.

Листовка занялась и свернулась в чёрный кулак.

— Между прочим, документ был, — крякнул Дёмин. — Для доклада.

— За такой доклад могут и трибунал влепить: это ж вражеская пропаганда, и без разницы, что в ней брешут.

— А ты почём знаешь, что брешут? — не унимался Жорка. — Ну вот почём?

— Я, Жора, контуженый. Нам, контуженым, многое открыто.

Смеялись вокруг костра дольше, чем шутка того стоила. Так смеются люди, которым очень этого не хватает.

Ночью я стоял в дозоре на западном посту. За лесом над Брестом горизонт мерцал — не горел уже, а именно мерцал, вполнакала. И оттуда по-прежнему доносилось глухое, мерное гудение: крепость держалась.

Подошёл Касымов с Альмой менять меня. Постоял рядом, послушал.

— Лейтенант тоже не спит. Слушает. — Он помолчал. — Ты правильно сказал: воевать, где толк будет. Только ты ему другое пообещай. Что мы сюда вернёмся.

— Вернёмся, — пообещал я.

Я знал, что это правда, и знал, когда именно, но этого я Касымову объяснять не стал.

Спать я не пошёл — завернул к навесу. Горюнов лежал с открытыми глазами, как я и думал.

— Не спится, рядовой?

— Обход, товарищ лейтенант. Проверяю, все ли командиры отдыхают.

— Сядь. — Он завозился, устраивая перевязанное плечо. — Спросить хочу.

Я сел на чурбак.

— Вот выйдем мы к своим. — Горюнов смотрел не на меня, в темноту. — Сдам я людей, доложусь. И спросят меня: лейтенант, а кто командовал? А я что скажу — рядовой командовал? Приписник?

— Скажете: командовал я, вёл проводник из местных. Похороните — не обижусь.

— Не пойдёт. — Он повернул голову. — Я в чужие ордена не одеваюсь. Скажу как было.

— Как было — это как?

— А вот это я и пытаюсь понять.

Мы помолчали. Врать не хотелось, а правда в его картину мира не влезала.

— Товарищ лейтенант, давайте так. Доживём до своих — там и разберёмся, кто я такой. Может, и разбираться не придётся: война быстро сортирует.

— Это точно. — Горюнов прикрыл глаза. — Иди спать, сортировщик. Подъём в четыре.

В четыре утра строй стоял на поляне — двадцать шесть человек, считая моих и вчерашних окруженцев. Горюнова перенесли с навеса на чурбак, и командовал он сидя, но командовал.

— Порядок движения на восток… — Он обвёл строй глазами и нашёл меня. — Доложит рядовой Сомов. Слушать его, как меня.

Я вышел перед строем. Двадцать пять человек смотрели на меня — кто с надеждой, кто с сомнением, а Жорка с такой верой, что хоть икону пиши.

Ничего, подумал я. Дойдём. А по дороге ещё и повоюем — так повоюем, что про нас тут легенды рассказывать будут.

— Значит, так, мужики. Идём на восток. Но идём не как беженцы, а как хозяева, у которых временно гостят чужие. И с гостей — я кивнул на запад, — будем брать за постой.

Глава 4

1

Горюнова, злого и все ещё серого, несли на носилках из жердей. Лейтенант мужественно терпел качку и не выпускал карту из рук даже во сне.

На восток мы шли третий день. Двадцать шесть полуголодных, усталых людей. Новые ноги слушались идеально и по-прежнему заставляли меня чувствовать восторг, но уставали не хуже прежних.

Альма встала посреди тропы.

Собака повернула уши на юг. Касымов подождал, поднял два пальца и покрутил кистью: моторы. Далеко.

Я передал назад остановку. Носилки опустили на мох.

На гребень выползли втроём: я, Семён и Дёмин.

Внизу белела гравийка. Два мотоцикла с колясками стояли на обочине возле телефонных столбов. Пять человек. Один на столбе, влез на кошках и возился у изолятора. Второй подавал ему провод; из кармана у него торчал блокнот. Двое курили, сидя на коляске. Старший в фуражке склонился над планшетом.

Карабины лежали поперёк сидений. Верхолаз работал вообще без оружия, в расстёгнутом воротнике и с засученными рукавами

— На Пружаны дорога, — прошептал Дёмин. — Наш дозор вчера этих видел. Столбы обживают. В сторону Берёзы тянут.

— Давно?

— Вчера и видел. Сегодня я с тобой лежу.

Минут через двадцать верхолаз спустился.