Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

дефицитные товары и ограничивать влияние собственно дефицита на промышленное и сельскохозяйственное производство. Перестав работать в качестве эффективного механизма распределения дефицитных товаров, рынки превратились в мощный источник спекуляции и были просто неспособны удовлетворить текущие потребности страны. Вторя позиции измученных министров-социалистов, Струве и Громан полагали, что единственный путь вперед — всеобъемлющее государственное регулирование производства, цен и распределения, осуществляемое местными экономическими комитетами[1039].

Впрочем, никуда не делись и те неприятные финансовые вопросы, которые стали актуальными для правительства в 1916 году. Одним из них была знакомая проблема твердых цен. Сейчас введение твердых цен казалось невозможным из-за продолжающегося роста реальных производственных издержек. Спекуляция хлебом и другими товарами приняла обширные размеры, поскольку твердые цены, установленные в рамках хлебной монополии, существенно различались даже в пределах одной губернии. Поэтому сама по себе хлебная монополия становилась сомнительным делом в этом, как и в других отношениях, порождая все более активные протесты на селе. В условиях роста цен на зерно и другие товары на черном рынке она почти наверняка способствовала также накоплению и сокрытию запасов[1040]. Кроме того, сохранялась и проблема укрепления продовольственных комитетов и консолидации их работы. По сути, чем большую активность проявлял в этом отношении Главный экономический комитет, тем сильнее он напоминал центральную государственную плановую комиссию или социалистический комитет государственного снабжения, руководя работой на региональном и местном уровнях при отсутствии серьезной координации с министерствами[1041].

Но было ли планирование такого рода реально возможным? Предполагало ли оно жесткий контроль над промышленностью и промышленной рабочей силой? И мог ли режим в самом деле устанавливать ставки заработной платы, не вводя твердых цен на всевозможные товары и продукцию первой необходимости, несмотря на различия между регионами в плане себестоимости и цен на черном рынке? Даже на казенных заводах, работавших на оборону, строгий контроль в цехах был не в состоянии пресечь рабочего активизма. В Петрограде, Москве и даже в далеком Сормове он, казалось, только усугублял конфликт. Контроль над распределением теоретически был более простым делом, однако бесчисленные местные железнодорожные комитеты, получившие большую власть благодаря демократизации железных дорог, нередко конфликтовали как друг с другом, так и со все более влиятельным Всероссийским союзом железнодорожников — Викжелем. В целом работа железных дорог с их огромным спросом на топливо не улучшилась сколько-нибудь существенно.

Более того, наряду со всем этим существовала одна главная проблема, в дальнейшем диктовавшая контуры российского революционного опыта: отсутствие правительства, имеющего в своем распоряжении достаточно мер принуждения, чтобы контролировать производство, цены и распределение и в то же время обуздывать силу, заложенную в демонстрациях, активности масс и все более воинственных рабочих комитетах, многие из которых обзаводились собственной милицией и Красной гвардией. Как ни странно, различные требования о контроле над экономикой могли быть выполнены только правительством, достаточно осведомленным, чтобы знать, что нужно сделать, и достаточно сильным, чтобы проводить в жизнь свои решения. Имелись ли в распоряжении у правительства хотя бы меры принуждения, позволявшие управлять производством так, как был намерен делать новый коалиционный кабинет? Может быть, Россия и не была «пьяна революцией», как утверждал либерал Ф. И. Родичев[1042]. Однако влияние и власть местных и волостных советов, земельных комитетов, рабочих комитетов, торгово-промышленных ассоциаций и даже новоизбранных городских дум порождали противоречие между неподъемной задачей регулирования экономики и конфликтующими друг с другом местными интересами, представленными этими группами, а также их политическими основами, носившими демократический характер.

Вскоре после того как страстный и харизматичный Керенский в конце июля 1917 года занял должность министра-председателя, П. П. Рябушинский предупредил делегатов Второго торгово-промышленного съезда о «неизбежной катастрофе» в стране, об экономическом и финансовом крахе. Прибегая к выражениям, вскоре ставшим заметной частью русской революционной риторики, он заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов» и привела их в чувство[1043].

Глава 11. Крах военного капитализма

Пока политические лидеры революции ссорились из-за программы и состава третьего менее чем за пять месяцев российского правительства, солдаты массово дезертировали из армии. На одних участках фронта солдаты бежали поодиночке, на других — уходили целыми подразделениями. Настоящий распад армии начался лишь в сентябре — октябре 1917 года, но уже летом в ставке опасались, что дезертирство и разброд в войсках позволят врагу приблизиться к Петрограду.

После Июльского кризиса риторика поддержания дисциплины не находила у людей отклика — на фронте еще меньше, чем в тылу. Эффект от новых суровых мер, введенных приказами А. Ф. Керенского и Л. Г. Корнилова, был сравнительно слабым. С мятежами на Юго-Западном фронте не удалось ничего сделать. Попытка разоружить целый полк провалилась из-за того, что карательный отряд, состоявший из кавалеристов и артиллеристов, попал в засаду к солдатам полка. В армии была восстановлена смертная казнь. В список проступков, каравшихся смертью, были внесены «подговор, подстрекательство или возбуждение к сдаче, и бегству или уклонению от сопротивления противнику», а также «бегство с поля сражения, самовольное оставление своего места во время боя и уклонение от участия в бою»[1044]. Несмотря на всю решимость старших офицеров навести жесткую дисциплину в войсках, смертные приговоры было практически невозможно привести в исполнение в распадавшихся частях. В реальности на всех фронтах к смерти было приговорено не более дюжины человек. Сами солдаты возлагали ответственность за поражение на фронте на некомпетентных и коррумпированных офицеров[1045].

Суровые приговоры не могли помешать дезертирству. Но надежной статистики на этот счет не существует. Точные данные о дезертирстве следует вычленять из намного более многочисленной категории тех, кто был взят в плен или считался пропавшим без вести (таких в июле 1917 года было 123 691 человек). По официальным данным, опубликованным в июле, из армии дезертировало более 37 тыс. солдат. Это было почти в шесть раз больше, чем в среднем за месяц бежало с фронта солдат до февраля 1917 года[1046]. Некоторые полковые офицеры, как отмечает российский историк А. Б. Асташов, еще до революции признавали, что «умные повтикали [сбежали], а дураки остались»[1047]. Впрочем, стоит отметить, что сопротивление врагу на фронте стало более упорным, особенно на севере, где немецкие войска вторглись на российскую территорию. 14 августа 1917 года на заседании Государственного совещания генерал Корнилов, сменивший Брусилова в качестве верховного главнокомандующего, призывал остановить разложение армии. Он был убежден, что верх в войсках был взят «солдатами в кошмарной обстановке безрассудного, безобразного произвола, бесконечной темноты и отвратительного хулиганства»[1048].

Возможно, не все бежавшие с фронта получили дома тот теплый прием, на который они рассчитывали. Ситуация в семьях менялась, раненые и психически травмированные