Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Английский историк Сара Бэдкок убедительно продемонстрировала, что в Казанской губернии новая твердая цена за реквизированное зерно уже в марте 1917 года была на 17 % ниже, чем цены на местных рынках. К концу августа того же года твердая цена на закупку зерна была повышена вдвое, но она была уже на 65 % ниже той цены, по которой зерно можно было продать нелегально на черном рынке. «Мешочники» (которых также называли «ходоками») таскали мешки с зерном из Казани в соседний Нижний Новгород. Излишки, имевшиеся у одного, можно было с легкостью сбыть с помощью этих более традиционных механизмов торговли с тем, чтобы удовлетворить нужды другого. По мере того как в стране ширился размах протестов против твердых закупочных цен на зерно, «мешочники» повсюду стали дополнять и даже подменять более формальные рынки[1054]. 8 июля 1917 года правительство опубликовало декларацию, в которой пообещало передать землю крестьянам. И не исключено, что это столичное событие ускорило захват земли крестьянами по всей стране. «Право» крестьян на землю поддерживал лидер эсеров и министр земледелия В. М. Чернов. Именно поэтому либералы пытались изгнать его из правительства, но их старания не увенчались успехом[1055]. Эсеры, возглавляемые Черновым, проявляли большую активность на выборах в новые волостные земства по всей стране. Несколько удивительно то, что много усилий отдали этим выборам и сторонники В. И. Ленина, сплотившиеся вокруг лозунга партии большевиков — «земля крестьянам, мир народам, хлеб голодным». В то время как более умеренные партии все чаще побеждали на местных муниципальных думских выборах, социалисты-революционеры примерно в половине случаев брали верх, блокируясь с другими социал-демократами, так как для многих жителей деревни главным врагом были уже не немцы или австрийцы, а те, кто нес ответственность за неуправляемый рост цен: спекулянты, торговцы и помещики[1056].

По всей стране деревни неявно провозглашали свою независимость от революционного государства. Они стремились адаптироваться к условиям дефицита, реквизиций и колоссальным потерям людских ресурсов. Ожидалось, что урожай в 1917 году будет плохим. В Нижегородской губернии и в других регионах страны многие серьезно беспокоились, что из-за нехватки обрабатываемой земли зимой в деревню придет голод[1057]. Телеграммы и газетные сообщения предупреждали о разгуле анархии в деревне, так как крестьяне часто поднимались на защиту своих интересов.

Кто хозяин на производстве?

Социалистические цели, заявленные в правительственной декларации 8 июля 1917 года, были источником конфликта между «Правительством спасения революции» и практиками и этосом военного капитализма. Промышленники, выступая за более решительное регулирование экономики, предполагали, что благодаря финансированию со стороны заново сформированного правительства оборонное производство как на частных, так и на казенных заводах останется прибыльным. Кроме того, они надеялись, что правительство будет содействовать тому, чтобы их заводы имели необходимые ресурсы и могли заниматься коммерческим сбытом товаров первой необходимости. Свои предприятия они хотели обезопасить как от хлебной монополии центральной власти, так и от изъятия ресурсов и продукции со стороны местных властей. Они также предполагали, что сохранится возможность секвестра. Некоторые предприниматели, как в случае огромного Путиловского завода в 1916 году, были активными сторонниками временного государственного контроля над экономикой. По их мнению, он был необходим как для того, чтобы заводы не прекращали работу, так и для того, чтобы бороться с растущим рабочим движением. Лишь немногие владельцы фабрик и заводов могли бы не согласиться с заявлением экономиста М. В. Бернацкого, будущего министра финансов в последнем составе Временного правительства, о том, что будущее России — в капитализме. Если А. Ф. Керенский и его коллеги в правительстве взяли на себя ответственность за финансирование заработной платы, индексированной в соответствии с выросшими ценами, то они могли бы заняться и ликвидацией причин социального возмущения в обществе, и вопросами социальной справедливости, нашедшими столь наглядную иллюстрацию в знаменитых словах А. И. Шингарева о том, что «некоторые слои общества» носят на себе «шелк и бархат»[1058].

Дополнительные задачи, которые владельцы заводов ставили перед военным капитализмом, проистекали из напряжения повседневной жизни: из всеобщего беспокойства, вызванного тем, что происходило на предприятиях и с их владельцами, из ухудшения отношений на производстве. По мнению некоторых, настала пора закрыть свои заводы и подумать об отъезде за границу — не обязательно именно в таком порядке. Эти настроения усиливались под воздействием сообщений из провинции о бесконтрольном изъятии имущества у собственников местными властями, об утаивании топлива и других дефицитных ресурсов, о проблемах, сохранявшихся на железных дорогах, подконтрольных рабочим. Беспокоили предпринимателей и вездесущая коррупция, и общий развал коммерческого рыночного обмена, и увеличение черного рынка. Помимо рабочего движения, подоплекой всех этих проблем служили инфляция и углубляющийся кризис государственных финансов. Военный капитализм выстраивался вокруг государственного финансирования привилегированных частных предприятий, работающих на оборону, а также казенных заводов, и способности правительства в достаточном количестве снабжать предпринимателей дополнительным капиталом с помощью работоспособной банковской системы, нацеленной на поддержку производства и вообще коммерции. Текстильным фабрикам нужно было платить за хлопок и другие материалы за счет ссуд или займов, прежде чем они получали выручку за произведенные товары. Металлургические и химические заводы нуждались в гарантированном снабжении топливом. В других отраслях требовались механизмы, обеспечивавшие равномерное распределение сырья и дефицитных товаров. Каким-то образом нужно было контролировать рынки, страдавшие от спекуляции. Вопрос был не в том, принадлежит ли ближайшее будущее России капитализму или социализму. Он заключался в том, могло ли «Правительство спасения революции» в достаточной мере регулировать процессы производства и распределения как на местном, так и на национальном уровне, чтобы обеспечивать потребности общества и государства.

Многие промышленники и коммерсанты сомневались, что Временное правительство способно регулировать процессы производства и распределения товаров. Дефицит во многих местах все больше и больше увеличивался. Согласно донесению, отправленному в начале августа 1917 года в Особое совещание по перевозкам, в июле число груженых вагонов на железных дорогах сократилось более чем на 244 тыс. по сравнению с 1916 годом. 25 % паровозов страны вышло из строя, более 5 тыс. находилось в ремонте. Крупный харьковский паровозостроительный и механический завод в августе закрылся из-за того, что у него, по заявлению заводской администрации, не было средств, нужных для удовлетворения требований забастовщиков. Шесть тысяч рабочих было выставлено на улицу, а сам завод возобновил работу лишь к концу сентября[1059]. По оценке администрации петроградских металлообрабатывающих заводов, в августе 1917 года их потребность в топливе составляла более 13 млн пудов. Это почти на 175 % превышало ожидавшиеся поставки и на 50 % превышало потребности по оценке Особого совещания по топливу. К концу июля даже петроградские оборонные заводы начали испытывать серьезные трудности с поставками топлива. Производство на них, как сообщалось, сократилось более чем на 30 % по сравнению с 1916 годом. В химической